как натравить на них полицию, Анжело мало что может сделать. А теперь

Анжело, похоже, демонстрировал, как легко может испортить им жизнь, если

захочет. Если это начнет действовать Марио на нервы…

«Проклятье, – в Томми поднялись одновременно гнев и отчаяние. – Только Мэтт

начал возвращаться в форму, как Анжело взялся все портить!»

Он понял, что определенно не против свернуть Анжело шею.

Накануне вылета в Даллас позвонил Барт Ридер. Марио ушел к зубному ставить

постоянную пломбу, и трубку взял Томми.

– Привет, Барт, что случилось?

– На этой неделе начинаются съемки фильма про Парриша… по мне, лучше бы

они немного повременили… и я буду занят. Когда они всерьез берутся за работу, это означает, что в кроватку рано и одному, а в пять утра шагом марш в студию

пудрить носик.

Он говорил тем жеманным тоном, который, как знал теперь Томми, был личной

шуткой, пародией на нечто, чем Барт не был и никогда не будет.

– Я просто не хочу, чтобы ты решил, будто я разлюбил тебя, дорогуша.

Томми хихикнул, но отвечать в тон не стал. У Барта была вся необходимая

приватность, а вот телефон Сантелли стоял в холле.

– Не беспокойся, приятель. Но у нас здесь образовались кое-какие проблемы.

Семейного плана.

– Вот черт, – сказал Барт. – В чем дело?

– Не хотелось бы говорить об этом по телефону.

– Кто-то слушает?

– Нет, но могут войти в любую минуту.

Голос Барта зазвучал сочувственно.

– Хочешь приехать и поговорить?

– Вряд ли получится. Завтра днем мы летим в Даллас с Джонни и Стеллой, там

будет шоу.

– Значит, проблема не в них?

– Нет, – обсудить все с Бартом, зная, что он поймет, было большим искушением. –

Не в них. В общем… Анжело кое-что увидел. Или решил, что увидел. Я мог бы его

разубедить, но мне до жути надоело лгать. Так что я сказал ему думать, что

хочет… и в итоге вроде как признался.

Барт присвистнул.

– Так вот откуда у Мэтта синяк.

– Боже, нет. Это он об перекладину.

Томми впервые понял, что все могло обернуться гораздо хуже. В армии ему

приходилось сталкиваться с парочкой типов, которые свято верили, что само

существование гомосексуалов бросает вызов их мужественности. Анжело сказал, что парень, попытавшийся к нему подкатить, получил взбучку. Этого Томми тоже

не мог понять. Неужели человек размера Анжело боялся физического

принуждения? По крайней мере Анжело в своей демонстрации неприязни не

стал их избивать.

– Он объяснял про перекладину, – сказал Барт, – но я, признаться, не поверил.

Подумал, что у вас снова какие-то разборки.

– Нет, у нас больше такого не бывает. Слушай, Барт, лучше я расскажу тебе все, когда не буду бояться, что сюда кто-то войдет и подслушает, ладно?

– Конечно, – тон Барта снова сделался деловым. – Вообще-то я звонил, чтобы

спросить, не поужинаете ли вы с Мэттом со мной сегодня. Уолли Мейсон, режиссер, хочет, чтобы вы подписали в офисе контракт насчет дублирования.

Собирается взглянуть на вас, посмотреть, как сделать из вас братьев Парриш.

Он, наверное, днем позвонит. Сможете придти?

– Конечно. Мэтт скоро вернется от дантиста.

– Завтра начинаем съемки в студии, а через неделю едем на зимнюю квартиру

Старра. Хотят снять как можно больше циркового антуража, прежде чем цирк

откроется в Мэдисон-сквер-гарден. И полеты они тоже захотят снять. Так что

вам надо подписать контракты, присоединиться к профсоюзу и «Эквити» и все

такое… вы же члены профсоюза?

– Я с детства, – ответил Томми. – И зимой Анжело заставил меня присоединиться

к профсоюзу каскадеров. Насчет Мэтта не знаю… надо его самого спрашивать.

– Ладно, уладьте все с Мейсоном, он ответит на ваши вопросы, а потом я везу вас

обоих на ужин.

Томми по голосу слышал, что Барт ухмыляется.

– Коллективная ответственность, сам понимаешь. И пусть снимают нас сколько

угодно… В смысле, пусть фото хоть во все газеты попадут, у нас есть отличной