автоматическую коробку передач. А я отвечаю, что не взял бы коробку-автомат, даже если бы мне вручили Линкольн Континенталь, перевязанный ленточкой.

Мне нравится именно водить. Так что я подумываю продать мой Крайслер, купить Мэтту, что он хочет, а себе взять MGили подержанный Фиат.

– Если купишь, дашь порулить?

– Конечно, – рассмеялся он. – Ты же давала мне свою.

Стелла тоже фыркнула.

– Тогда мне и водить-то было не положено. По правам мне исполнилось

девятнадцать, а на самом деле и близко столько не было. Наверное, мы с тобой

почти ровесники, только тогда я бы в жизни не призналась.

Томми высчитал, что, когда она зачала и потеряла ребенка и вышла за Джонни, ей было лет пятнадцать, и ему стало грустно.

Стелла откинула голову и закрыла глаза. Томми и не заметил, что она начала

отращивать волосы. На лице ее почти не было косметики, только бледные губы

подкрашены, да белесые брови подведены карандашом. Через некоторое время

она поднялась отлучиться в туалет, и, когда протискивалась мимо Томми, самолет тряхнуло, и они оба упали в кресло. Томми удержал Стеллу за пояс.

На аппарате он делал так тысячу раз, но теперь вдруг почувствовал, какая она

теплая, ароматная, и касание стало совсем не беспристрастным. Щекой Стелла

прижималась к его лицу, и десятки картинок пронеслись в его воображении.

Стелла, склонившаяся рядом, показывающая, как управлять MG; Стелла, смеющаяся и вымокшая под дождем; Стелла в смешном халатике, лежащая под

ним на диване; Стелла бледная и дрожащая, обнимающая его, когда умер

Папаша… Стелла, Стелла, Стелла… Томми осторожно ее отпустил.

Стелла. Еще один чужой ребенок в запутанной семье Сантелли, испуганная

маленькая девочка, которую Томми успокаивал, когда Папаша наорал на нее. Он

вспомнил ощущение ее шершавой ладошки с обкусанными ногтями в своей руке…

Он всегда так заботился о ней.

Томми тряхнул головой, сел на место и, закрыв глаза, попытался обдумать

случившееся. Ему не было в новинку на краткое время, случайно, возбудиться при

виде женского тела. Расплывчатые образы других девушек промелькнули у него

в голове – все, до детского флирта с Маленькой Энн в кинотеатре. Наверное, то

были его первые сексуальные впечатления, хотя платоническая нежность там, конечно, тоже присутствовала.

Но она была ребенком, как я, а Стел я всегда считал девушкой постарше.

Во времена военной службы у него были женщины. Но ни одна из них ровным

счетом ничего не значила. Как там он сказал Марио?

Для меня это ничего не значило. Просто возможность спустить.

Наверное, отношения с Маленькой Энн значили бы куда больше. И уж точно они

значили бы гораздо больше со Стеллой.

Стелла вернулась. Томми заметил, что она тщательно накрасила лицо. Он

вежливо пропустил ее к месту у иллюминатора, сжавшись, чтобы случайно не

дотронуться.

Она знает. Откуда? Женщины всегда знают?

Но Стелла по старой детской привычке замкнулась в себе: закрыла глаза и

откинулась на спинку кресла. Томми тоже притворился спящим, однако мысли, словно белка в колесе, продолжали бегать по кругу.

Женщины ничего не значили. Я просто доказывал себе, что сплю с мужчинами, только когда сам того хочу. Но я хотел.

Он уже давно все для себя решил. Он был безоговорочно гомосексуален и

считал, что ни одна женщина никогда не станет для него особенной. Только

теперь с ним снова случился головокружительный переворот.

Боже, если бы была только Стелла, насколько иначе все могло бы обернуться!

Он никогда не возбуждался, не позволял себе возбуждаться при виде женщины, которая могла бы что-то значить для него, женщины, которую он мог бы любить…

нет, женщины, которую он любил. Он любил Стеллу. Теперь он мог признаться

себе, что полюбил ее с той минуты, когда обнимал ее, плачущую девочку в старом

спортивном костюме, в раздевалке дома Сантелли. У него никогда не было

женщины, о которой он заботился; он тщательно избегал женщин, от которых не

смог бы потом отказаться и забыть.

Хотел бы я, чтобы все сложилось по-другому?

Марио был не просто любовником. Он был другом, партнером, их жизни были

связаны узами крепче сексуального влечения, которое, хоть и будучи важным, играло второстепенную роль. Его жизнью был полет, и полет – где-то на