Все хорошо, хорошо!

Казалось, что человек и трапеция слились в единое ликующее целое. Марио

раскачивался, будто ребенок на качелях, наслаждающийся каждой секундой.

Потом прыгнул на мостик и подвинулся, давая место Стелле. Они – Томми увидел

– обменялись мгновенными улыбками.

Барт как-то сказал, что принял бы их за любовников, если бы не знал наверняка.

Неудивительно, что Джонни ревновал. Но Джонни не было нужды ревновать –

не в этом смысле, во всяком случае.

Стелла дает ему все, чего он мог бы пожелать, все, что ему надо, все, чего он

хочет.

Марио вскинул руку в сигнале к тройному. Томми бездумно опрокинулся вниз

головой, повис на коленях, установил ноги. Марио сошел с мостика и

раскачивался, взлетая все выше и выше, и Томми ускорил собственный кач, идеально вписываясь в ритм Марио. Вперед, назад, снова вперед… точно, вместе, в двойном ритме. Словно прелюдия, ведущая к взаимному упоению, высшей точке.

Еще нет. Почти, но нет. Еще один кач…

В голове проносились мысли, которые он позже не вспомнит.

Мы вместе на трапеции… Как секс. Очень публичный секс. Из того же источника.

Сальто-мортале. Больше большего. Изумительно предопределенная судьба…

Он не видел Марио, просто чувствовал его – чужое бьющееся сердце на другой

трапеции. Марио пролетел над ним в последнем каче. Казалось, его

напряженное тело готовится сорваться с трапеции и улететь, свободное от

земного притяжения, с тем, чтобы никогда не вернуться… Томми вытянул руки, не успел еще Марио сойти с трапеции. Переворот, еще один на невероятной

высоте… Их руки сцепились за секунду до того, как в сознании Томми «Сейчас!»

оформилось во внутреннюю речь. И только когда они начали раскачиваться

вместе, Томми понял, что готовился увидеть Марио, как Папашу Тони, летящего

вниз в последний раз. Глаза Марио сияли от восторга и былого возбуждения.

– Хорошо, Везунчик? Хорошо, – прошептал он.

А потом он снова прыгнул на мостик рядом со Стеллой, передавая ей трапецию, небрежно приобнял ее за пояс для равновесия и выбросил свободную руку в

приветственном жесте.

И они пришли. Все эмоции, сдерживаемые в эти бездыханные моменты, сотрясли

Гарден.

Никаких оплаченных билетов. Никакой публики, жаждущей острых ощущений.

Такие же профессионалы, актеры и другие цирковые изливали свое одобрение

во всю свою силу. Томми, подтянувшись в ловиторке, вскинул руки, зная, что это и

для него тоже.

Он заставил их забыть, что они только статисты! Он заставил их аплодировать!

Потом они втроем очутились на полу, кланяясь и еще раз кланяясь, а

аплодисменты казались бесконечными. Марио на секунду сжал руку Томми, и

улыбка его сияла как солнце.

Он изгнал своих призраков. Теперь я всегда его поймаю. Теперь он весь мой.

Мейсон кричал и махал операторам. Повернулся, взглянул на Марио и бросил:

– Отлично, это пойдет. На сей раз, полагаю, других дублей не надо.

Джим Фортунати взял Марио за руку и тихо произнес:

– Мэтт, я в жизни не видал ничего подобного. Никто никогда такого не видал. Ты

величайший вольтижер в мире. Я уверен, Барни Парриш, где бы он ни был, смотрит на тебя и гордится тобой.

Улыбка Марио сверкала, словно весь груз с его души сняли навсегда.

– Да, – прошептал он, – наверное, так.

На центральный манеж пробился Джонни.

– Мейсон, вы закончили? Все сделали? Черт побери, у нас представление…

уносите все это с манежа.

Криво улыбнувшись, он посмотрел на Марио.

– Отличная работа, братец.

Затем коротко приобнял его за плечи и отпустил.

– Эй, парни, убирайте эти свои камеры! Кассы открываются через два часа, а в

контракте сказано…

Когда они пошли прочь, Марио рассмеялся.

– Кое-что никогда не меняется. Хочешь найти Сантелли, послушай, где громче

всего орут.

Анжело стоял на краю манежа. Он ступил вперед, протянул руки, и Марио