Это между ними. Я здесь ни при чем. Вот чего я не понимал раньше.

– Шею? Попробуй! Только сначала я донесу до тебя свое мнение. И лучше

послушай, Анжело, и слушай внимательно. Я не католик, но наслушался

достаточно из катехизиса Тессы и знаю, что такое грехи бездействия. И если ты

не выслушаешь меня сейчас, твой собственный Бог накажет тебя за убийство. Да, за убийство!

– Ты не имеешь права говорить о моей религии…

– Замолчи! Папаша Тони давно мне рассказывал. Он сказал, что судьба Мэтта –

одиночество, потребность сделать то, чего до него никто никогда не делал.

Папаша не знал, почему так получилось…

– А ты, надо полагать, знаешь?

Томми не обращал внимания. Слова лились бездумно, он понятия не имел, что

скажет в следующую секунду, все получалось как бы само собой.

– Папаша не знал, но принимал это, вот в чем дело. Он знал, что должен сделать

Мэтт, и ты тоже должен это принять. Разве ты не знаешь… черт побери, Анжело, разве ты не знаешь, что ты единственный отец, который у него когда-либо был?

Ты вырастил его, сделал из него то, кем он является сейчас, даже если это тебе

не нравится. Ты ему за отца и… ты же знаешь Люсию… за мать. Все, что он

есть… все!... это потому, что ты сделал его таким, нравится тебе это или нет…

– Есть одна вещь, которую он перенял явно не от меня, – хмыкнул Анжело.

Но Томми налетел на него.

– Не обманывай себя! И это тоже! Всю свою жизнь он добивался твоего

одобрения… твоего принятия… твоей любви! Ему надо знать… он не может

прожить без этого знания… что человек, который значит для него больше всего

на свете, заботится о нем, одобряет его, принимает его, каким бы он ни…

– По-моему, это твоя забота, парень, – сказал Анжело с ледяным отвращением, но

Томми тяжело сглотнул и потряс головой.

– Хотел бы я, чтобы оно было так. Я пытаюсь. Но я пришел слишком поздно. Я

люблю его… нет, Анжело, я не про то, что ты думаешь, это только… часть и не

имеет никакого отношения к тому, о чем я сейчас говорю. Боже, Анжело, перестань уже себя обманывать. Ты любишь его так же сильно, как я, и

практически по тем же причинам, и ты это знаешь!

По лицу Анжело прошла судорога.

– Проклятье, Томми, я тебя убью…

– Попробуй, – Томми сжал кулаки, – но как-нибудь в другой раз. Не сейчас. Мне

что, сшибить тебя на пол и усесться сверху? Ты неправильно понял, Анжело. Ты

прекрасно знаешь, что я имею в виду. Ты тоже был его ловитором! Ты знаешь, что

это, когда вы встречаетесь в воздухе, руки и запястья… и все сливается так

идеально, словно вы две части целого, и что происходит внутри… Черт, я не про

секс! Почему ты даже выслушать меня боишься?

Он чувствовал себя так, словно выворачивается наизнанку.

– Что-то еще. Что-то внутри. Словно у вас одно сердце на двоих, и что-то отдается

в вашей общей… душе. Анжело, ты должен понимать, не притворяйся, что все эти

годы летал лишь затем, чтобы заработать себе на жизнь. Ты тоже чувствовал, хоть и не можешь себе в этом признаться…

– Послушай, парень, – нетвердо выговорил Анжело. – Я все равно не понимаю, какое отношение это имеет к профсоюзу. Даже если в твоих словах есть доля

правды, причем тут…

– Очень даже причем, а ты этого не видишь, и это его убьет! – Томми даже не

останавливался перевести дыхание. – Ты не понимаешь, почему он так мучился с

этим проклятым тройным, почему так себя заездил! Всю свою жизнь он

чувствовал, что, если добьется чего-то по-настоящему значимого, однажды тебе

придется признать, как ты им дорожишь! Когда он начал работать над тройным?

Да, верно… примерно в то время, когда ты дал ему понять, что он не достоин

нормальной жизни! Просто потому что ему нравятся мужчины, а не женщины, ты

заставил его чувствовать себя каким-то прокаженным…

Анжело поднял руку в знак протеста, но Томми не останавливался.

– Он собирается погибнуть сегодня, пытаясь доказать, что стоит твоей… любви, восхищения, уважения…

Анжело поймал его за руку и прикрикнул:

– Господи, притормози хоть на минуту, Том, и послушай. Я уважаю его. Я…–

секундная заминка, – мне не все равно, что с ним будет.