– А нам все равно, а нам все равно-о-о-о, – вдруг пьяно пропел кто-то.

Филимонова повернулась. Бубнов сидел в своем кресле и громко распевал песню.

– Не боимся мы волка и лису! Дело есть у нас! В самый тру-у-у-удный час!

Аспирант отчаянно фальшивил.

– Прекратите шуметь, – возмущенно закричали пассажиры, – вы всех разбудили! Ну что за компания! Один храпит, другой поет, а еще, говорят, ученые, гордость страны!

В ответ на это Слюнько захрапел еще громче. Ему снилось, что он высиживает яйцо, поэтому он был счастлив и не хотел, чтобы этот сладкий сон когда-нибудь заканчивался.

– Мы волшебную косим трын-траву-у-у-у! – вывел Бубнов, не реагируя ни на увещевания Марьяны, ни на замечания стюардессы.

В этот момент мирно храпевший профессор вдруг вскочил, дико вращая глазами.

– Яйцо! Яйцо-о-о-о! – закричал он, судорожно сжимая кулаки.

Пассажиры дружно подскочили. Проснулись даже те, кто крепко спал, несмотря на пьяные песни аспиранта.

– Ну вот, – сказал кто-то устало, – теперь у них возникли проблемы с яйцами.

– Не с яйцами, а с яйцом, – со знанием дела поправил кто-то, – я ясно слышал, как он кричал «яйцо, яйцо», а не «яйца, яйца».

Вскочивший профессор тем временем судорожно переводил дух.

– Мне приснился кошмар, – жалобно сказал он, – что яйцо украли люди бен Ладена!

– Ну что вы, Игорь Георгиевич, – успокаивающе обратилась к нему Марьяна, – ну подумайте сами, зачем бен Ладену яйцо динозавра?

– Не скажите, не скажите, дражайшая Марьяна Алексеевна, – не согласился профессор, – он бы посадил его в личный зоопарк и утер бы тем самым нос разведкам всего мира.

Услышав про «разведки всего мира», Филимонова слегка покраснела.

«Никто ничего знать не может», – подумала она, успокаивая себя.

В этот момент аспирант, временно затихший, вновь заворочался.

– Вихри враждебные веют над нами! – запел он «Варшавянку».

Пассажиры дружно схватились за головы.

– Да утихомирьте его наконец! – послышались возмущенные возгласы. – Люди спят, отдыхают, а тут такое безобразие.

– В бой роковой мы вступили с врагами! – продолжал наяривать Бубнов, время от времени отпивая водку из маленькой бутылочки, которую он держал в руках.

Возмущение насильственно разбуженных пассажиров постепенно нарастало.

– Если бы он что-то другое пел, более лиричное и мелодичное, да не фальшивил, еще было бы ничего, – сказала старушка, сидевшая в кресле справа от Марьяны, – все равно у меня бессонница.

– Но мы поднимем гордо и смело знамя борьбы за рабочее дело! – грянул Дмитрий, встал столбом в проходе, покачиваясь, и принялся сам себе дирижировать.

Марьяна тоже встала и попыталась отобрать у Бубнова бутылку, дабы избежать дальнейшего усугубления и без того позорной ситуации. Аспирант емкость не отдавал. На помощь Филимоновой поспешил Слюнько.

– Отдай бутылку! – мрачно сказал он, вцепившись в емкость со спиртным.

– Ни за что, – ответил Дмитрий, поднес горлышко ко рту и тремя большими глотками допил все содержимое до дна. – Вот теперь держите, – сказал аспирант, протягивая бутылку.

Пошатываясь, Бубнов повернулся и пошел в туалет. Самолет тряхнуло. Не удержавшись на ногах, аспирант рухнул на колени какой-то завизжавшей пассажирке. Филимонова и Слюнько бросились к ней, рассыпаясь в извинениях.

– Нам и правда надо было оставить его в Москве, – сказал Игорь Георгиевич, – зачем мы его взяли с собой на биостанцию? Зачем я вообще взял его в аспирантуру? На фига он такой нам нужен? Одни же неприятности от него.

Вдвоем им удалось поднять Бубнова с колен недовольной пассажирки и довести его до туалета.

– Я должен был догадаться, чем все это закончится, еще когда он театрально подавился булкой, – покачал головой профессор.

– Ну не можем же мы теперь его бросить, – резонно возразила Марьяна, – бортпроводница уже объяснила, что на пассажирских лайнерах парашюты не предусмотрены.

– Ладно, – кивнул профессор, – тогда выгрузим его в Вене и там оставим.

– Как, – поразилась Филимонова, – просто бросим, и все? Что вы говорите! Это невозможно! Да, молодой человек напился, но это потому, что он остро переживает разлуку с любимой девушкой.

– Ну и пусть переживает разлуку в Вене, – легко согласился Слюнько, – это более романтично, чем терроризировать весь самолет кошмарными песнями. Хорошо еще, что он не пляшет! А если мы оставим его в столице Австрии, то он сможет стать клошаром. Ведь совершено очевидно, что ученым становиться Бубнов не хочет, несмотря на все наши старания. Да все ученые планеты удавились бы от счастья, если бы их отвезли к яйцу барионикса!

– Клошары, по-моему, во Франции, – неуверенно сказала Марьяна.