— К нам на участок всегда забегали и забегают собаки с улицы. Вся твоя мистика в том, что у нас крайняя хата.

— Нет, нет, тут — тайна! У нее отвисшие соски, знаешь, как у римской волчицы на скульптуре. Она со щенками!

— А может быть, это новые Ромул и Рем? — сказал Каюрин с самым серьезным видом. — В общем — что ты еще хочешь мне сказать?

— Надо оставлять ей еду там, где я ее увидела, около сорного ящика, — уже спокойно, хозяйски-деловито, больше самой себе, чем мужу, сказала женщина. — Она же кормящая мать, у нее молоко пропадет, если она будет голодная… как собака!..

Два раза в день, утром и вечером, женщина оставляла теперь в траве подле сорного ящика миску с супом, куски белого хлеба, намазанные маслом («она» — кормящая мать, не забывайте!), разные вкусные косточки, сырные корки, колбасные остатки и другие собачьи деликатесы. Все это исправно уничтожалось. Несколько раз женщина заставала здесь свою таинственную нахлебницу. Она стояла неподвижно, как изваяние, ожидая еды. Женщина уже не боялась ее, ей хотелось установить с ней — воспользуюсь модным словечком — более тесный контакт, но как только она делала попытку приблизиться к собаке, «кормящая мать» бесшумно исчезала в зарослях.

Вскоре Каюрин улетел на Дальний Восток с большой группой писателей. Это была интересная и шумная поездка. Писатели были гостями военных моряков, они читали свои стихи и рассказы на палубах боевых надводных кораблей, оснащенных самым грозным и самым современным оружием, и спускались по крутым трапам в стальные утробы подводных лодок, где подле совершенных, немыслимо чутких приборов несли свою вахту юные богатыри с интеллигентными лицами и глазами ястребиной зоркости. Каюрин совсем забыл про собаку в дачных джунглях под Москвой.

В уютной мелководной бухточке залива Петра Великого гостеприимные хозяева угостили писателей ловлей камбалы с борта катера на самодур. Что такое самодур? Это длинная леска с грузилом, она прикреплена к палочке, которую вы держите в руках. Леска с приманкой на крючке опускается на дно. В мгновение клева вы ощущаете в пальцах не сравнимое ни с чем наслаждение от живого трепета своей добычи, — словно сам океан нежным и легким толчком электрического тока посылает вам дружеский сигнал: тащи!

Каюрин неожиданно для всех и для самого себя вытащил со дна залива Петра Великого молодого палтуса и стал обладателем особого приза — клешни огромного, дьявольски вкусного краба, — когда на берегу бухточки моряки раскинули свою скатерть-самобранку. Ему не терпелось рассказать жене про палтуса, но как только, вернувшись во Владивосток в гостиницу и соединившись по телефону с Москвой, он услышал в трубке ее взволнованный голос, он понял, что ей сейчас не до его рыболовных подвигов.

— У нее шесть деточек, они живут в сарае, мы с Анной Михайловной и профессорской Наташей их кормим, но их всех надо устраивать, прилетай скорей, ты меня хорошо слышишь?..

Все это на одном дыхании, без знаков препинания и прочих околичностей.

Каюрин слышал ее хорошо. Вот не было печали! Три Ромула и три Рема, не считая их красавицы мамаши. И все на его голову!

Когда Каюрин вернулся с Дальнего Востока, он еще по дороге с аэродрома узнал от жены подробности появления щенков на даче. (В тот день была гроза с сильным ливнем, и «кормящая мать» перетаскала всех своих деточек, одного за другим, из зарослей, где она в свое время устроила для себя роддом, на крыльцо каюринской дачи, под крышу. Собака долго сидела на крыльце, ожидая, когда откроется дверь и та добрая женщина; которая ее кормила, выйдет из дачи и увидит ее озябших, мокрых, скулящих щенков и поможет ей, как уже однажды помогла. Но женщина в тот день с утра уехала в Москву. Тогда собака переправила своих щенков тем же способом — губами за «шкирку» — в сарай, дверь его, ее счастье, была полузакрыта: Анна Михайловна, домоправительница соседей Каюриных по даче, добрейшая старуха, — она оставалась одна на своей дачной половине, — обнаружила щенков в сарае и сейчас же позвонила в город по телефону Каюриным.

— Когда я примчалась на дачу, — рассказывала Каюрину жена, — и собака меня увидела, она очень обрадовалась. Стала вилять хвостом, ласкаться, а потом побежала к сараю. Бежит и все время оглядывается: иду ли я за ней? Я пошла и увидела в сарае все ее семейство — чудные толстенькие бутузики, они спали, навалившись друг на дружку. Потом мы с ней пошли к нам на крыльцо. Она села и стала молча глядеть на меня. Глядит в упор и будто говорит глазами: «Вы сами видите, что я и мои дети попали в беду. Помогите мне!»

Утром Каюрины поехали на дачу. Муж первым отворил калитку и вошел к себе на участок. Собака залаяла, когда увидела его, но сейчас же смолкла. Он подошел к ней, она, как ему показалось, смущенно вильнула хвостом. Он погладил ее, она приняла ласку с достоинством, как нечто законно полагающееся ей, и пошла следом за ним к даче.

Наверное, она в эту минуту поняла, что на участке наконец появился Главный Человек, Хозяин, от которого все зависит, потому что те женщины, которые ее кормят и любуются ее щенками, — только это ей могут дать. Наверное, она так почувствовала, не хочу сказать — подумала, хотя и не уверен в том, что собаки не могут думать. А может быть, она почувствовала (подумала?), что останется жить здесь, на этой даче, и будет верно служить Главному Человеку, и будет любить его добрую женщину так, как умеет служить и любить только собака?!

Она прожила у Каюриных около месяца. С легкой руки их соседа, драматурга Ш., они стали звать ее Пальмой, и она откликалась на это имя, которое ей удивительно шло.

Какую-то тайну, и притом драматическую тайну, несла в себе Пальма. Почему она, породистая, выхоленная, явно хозяйская собака, ожидавшая щенков, вдруг вынуждена была произвести их на свет в джунглях, на задах чужого дачного участка? Как она здесь очутилась? Заблудилась, отстав от хозяина? Но тогда ее бы искали! Завезли и бросили, а сами укатили на автомашине? Неужели на такое зверство способны люди, у которых жила ласковая умница Пальма? Ведь какими бы сложными и трудными, даже трагическими ни были обстоятельства, заставившие их срочно избавляться от чем-то мешавшей им собаки, к тому же беременной, «на сносях», — трудно поверить в то, что, бросив ее на произвол, судьбы в незнакомом ей и им месте, они считали, что нашли единственный выход из положения, в какое попали.