Шрифт:
– Не забыл, оказывается, - улыбнулся он.
Хорошее, светлое чувство охватило меня. Я вдруг понял, что не только три года, но даже десять лет не смогут отдалить нас друг от друга, что пережитое вместе - сильнее времени и не поддается разрушению. По всей стране рассеяны незримые полки 1-го Украинского. Их никогда уже не собрать вместе, но, кажется, если бы вышел на широкое поле Ватутин и скомандовал: «Первый Украинский фронт, на защиту Родины становись!» - то не только живые, но и мертвые заняли бы свои места в боевом строю.
Лицо Сорокина за эти годы изменилось, остались те же широкие скулы, тот же короткий острый нос, но глаза стали другими, много думающего и много знающего человека.
Он задумчиво смотрел перед собой, воскрешая в памяти давние события, а потом сказал:
– Ну, довольно гулять. Поехали на «Динамо». По дороге будем вспоминать…
2
Черный важный «шевроле» на полной скорости промчался по Садовой-Каретной, притормозил немного на углу площади Маяковского и свернул на улицу Горького, в сторону Ленинградского шоссе. Он летел вперед с тихим шелестом, коротким фыркающим гудком повелительно торопя прохожих, пересекающих улицу. На его полированных крыльях, как на гребнях волн, вспыхивали солнечные блики. Задние и боковые стекла, задернутые белыми шелковыми занавесками, создавали в кабине таинственную полутьму, в которой любопытный взгляд ничего не мог разобрать. Машина, должно быть, ходила тут часто, и регулировщики были с ней знакомы, потому что красный сигнал быстро сменялся зеленым, и она мчалась дальше, обгоняя троллейбусы, «виллисы», «эмки» и ЗИСы.
Проехав Белорусский вокзал, она прибавила скорость, и теперь уже даже регулировщики насторожились, а двое мотоциклистов в охотничьем экстазе кинулись за ней вдогонку, но у стадиона «Динамо» выдохлись и повернули назад.
У поселка Сокол «шевроле» немного притормозил, так как из метро выходил народ, и, пробившись сквозь толпу, опять устремился вперед, где бетонная река Ленинградского шоссе течет между зелеными полями.
В машине не было никого, кроме шофера. Он, под стать своей машине, был одет в черный костюм, при галстуке, брюки отутюжены - в общем, имел вид «ответственного» шофера, совсем непохожего на своих фронтовых товарищей.
Все знаки внимания регулировщиков он принимал с таким лениво-снисходительным выражением лица, точно они предназначались исключительно ему.
Навстречу быстрому «шевроле» бежала зеленая помятая, видавшая виды фронтовая «эмка». Одна ее фара была разбита, другой вовсе не было, и от этого она выглядела подслеповатой. На кузове чернели очень необычные для этих мест разводы. Здесь о войне напоминали лишь серебристые аэростаты, блестевшие среди рощиц, да крытые чехлами зенитные батареи. «Эмка» была похожа на солдата, вышедшего из самого пекла и не успевшего смыть следы битвы.
Шофер «эмки», привыкший к раздолью фронтовых дорог, вел машину посреди шоссе. «Шевроле» сердито рявкнул. «Эмка» не ответила, но приняла правей, не спеша и тоже с достоинством.
Расстояние между ними стремительно уменьшалось. «Шевроле» злобно и продолжительно заревел и так с ревом и впился в левый борт «эмки», которая слишком поздно решила, наконец, уступить.
Стекла со звоном полетели на землю, «шевроле» затрясся, укрощенный поздно нажатыми тормозами, - радиатор и левая фара вместе с крылом оказались смятыми, и вода, перемешанная с маслом, струей текла под колеса.
Вся левая сторона «эмки» - дверцы и подножка оказались вмятыми внутрь, разорванными, как череп под ударом приклада. Торжественный въезд в Москву не состоялся.
Машины, дернувшись, замерли, как смертно схватившиеся противники перед решающим ударом.
Но потом дверца «эмки» открылась и оттуда выскочил шофер - военный паренек в звании старшего сержанта. Он придерживался рукой за разбитый лоб. Из щеки, поцарапанной осколком стекла, кровь капала на выцветшую гимнастерку.
Одним взглядом оценив всю непоправимость происшедшего, он бросился к «шевроле».
– Ты что наделал!
– крикнул, забыв о боли и о том, что кровь из порезанной щеки большим пятном расплывается по гимнастерке.
– Заснул за рулем! Куда смотрел, черт тебя побери…
– Кто ездить не умеет?!
– переспросил шофер «шевроле», смерив старшего сержанта яростным взглядом.
– Ты сам ломовик! Угробить тебя надо было совсем, к чертовой матери!
– Меня… угробить? Да тебя первого нужно в расход свести.
И вдруг старший сержант, всхлипнув, заплакал горькими слезами. И по тому, как он тоненько-тоненько посапывал, по волосам, выбившимся из-под фуражки, по поясу, выдававшему округлые бедра, до шофера «шевроле» внезапно дошло - перед ним девушка.
Он с сожалением взглянул на свою машину, которая продолжала сверкать так же победно, как и минуту назад, но это был блеск бездушного лака, а не жизни.
– Реветь нечего, - жестко сказал он, - отвечать все равно будешь!
Немного смягчившись, он вытащил из бокового шкафчика чистое полотенце и, намочив его под горячей струей воды, бегущей из радиатора, протянул:
– Вытри лицо!.. Красавица!..
Девушка враждебно отказалась, достала из кармана платок. Шофер не стал настаивать, скомкал полотенце, небрежно бросил его на сиденье и, скрестив руки, прислонился к кузову.