этим преподавателем, придерживавшимся записок и руководства, наводило скуку на

слушателей, и мы с нетерпением ждали звонка. Из его обращения, к ученикам в памяти

сохранилась только*одна фраза, которую он сказал в ответ на поздравления учеников с

получением чина коллежского асессора: «Что наши чины, когда нет ветчины». Галерею

подобных портретов можно было бы продолжить.

Находились, правда редко, и преподаватели, отдававшие4 много сил просвещению

молодежи. Среди таких — учитель словесности Н. С. Чехов, первым заметивший лю-

бовь Никитина к поэзии и его тягу к стихотворчеству. Педагог поддержал творческие

опыты своего воспитанника. После знакомства с Никитиным в ноябре 1853 г. А. П.

Нордштейн сообщал о нем в одном из писем: «Начал он писать стихи еще в семинарии,

и, как профессор одобрил его первый опыт, то с тех пор он и писал для себя, потому,

как он,сам сказал, что иное само просится в стих. Сочинения в семинарии проповедей

на заданные тексты... ему надоели». Действительно, темы сочинений были

удручающими: «Память праведного.с похвалами», «Знание и ведение суть ли-

тождественны?», «Возможно ли знание вне форм пространства и времени?» и т. п., о

чем Никитин позже с. издевкой писал в «Дневнике семинариста». Пытливый юноша

все больше охладевал к семинарии. В годовой ведомости появились «недостаточные»

оценки и Тюметки: «Не; был неизвестно почему».

В 1843 г. Никитин был уволен из философского отделения семинарии «по

малоуспешности, по причине нехожде-^ ния в класс». Вскоре пришла беда — умерла

мать, а «свечные» дела отца пошли все хуже и хуже. Никитин, облачившись в

мужицкое платье, стал торговать в разнос всякой мелочью на базаре. Мечту об

8

университете пришлось бросить. «Вон вчёный идет», — смеялись знакомые, завидев на

толкучке худого угрюмого малого с лотком на ремне через плечо.

В 1844 г. Савва Евтеич разорился вконец и, с. трудом собрав нужную сумму, купил

постоялый двор на улице Ки рочной. «Дворничать» приходилось сыну, так как «батень-

ка» собутыльничал с извозчиками и не мог приглядывать за шумным хозяйством.

После одуряющей дневной беготни Никитин уединялся и занимался тем, что

называл своей «второю жизнью» — слагал стихи. Об этом в письме к Аполлону

Майкову он скажет: «Слагал среди грязи обыденной жизни, при говоре й плоской

брани извозчиков, при покупке и продаже овса и сена, при насмешках своих мещан-

собратьев, которые иногда видели меня с карандашом в руке...»

Через десять лет появится его знаменитая «Русь», и он встретится с Н. И.

Второвым...

второвский кружок

Когда этот лысоватый, большелобый, угрюмый на вид, с добрыми, чуть

печальными глазами человек приехал в Воронеж в 1849 г. и занял место советника

губернского правления, вряд ли кто думал, что 'он сможет растормошить, казалось бы,

заснувший купеческо-мещанский городок. После памятного 1848 г. общественная

жизнь даже в столицах замерла — наступила эпоха «мрачного семилетия», а в

провинции тем более притихли и затаились.

Николай Иванович Второе сумел сплотить вокруг себя кружок местных

интеллигентов, занявшихся изучением здешней истории, статистики, этнографии,

фольклора, также вопросов естественнонаучных. К нему потянулись учителя,

чиновники, журналисты, образованные купцы — все, Кто устал от провинциального

прозябания и жаждал высокого духовного общения.

Сын самарского «соляного» пристава из захудалых дворян-помещиков, Второв ко

времени переезда в Воронеж успел пройти большую жизненную школу. В юности пос-

сорился с отцом из-за его. крепостнических замашек и ушел из дома, когда

представилась возможность, отпустил «своих» дворовых людей на волю. В период

учебы на словесном факультете Казанского университета (1834—1837) сблизился со

студентами (среди них был будущий писатель П. И. Мельников-Печерский),

интересовавшимися новыми философскими и политическими теориями. Упорно

изучал труды Гегеля, Гердера, сочинения социалистов-утопистов, в подлиннике читал

Шекспира, Байрона, Ж. Санд, Гёте, Гейне, затевал смелые литературные проекты,