Своей просьбой Ануров подстегнул Шадрина. Он и не думал скрывать от следствия этот только что сообщенный факт, но, словно уличенный в намерении что-то утаить, поспешно принялся записывать показания подследственного.

— Почему же вы тогда не наказали ее?

— Молода. Неопытна. Зачем губить человека в тюрьме, когда на ошибку его можно указать на свободе?

— Однако вы великодушны.

— От умных людей я слышал, что великодушие не порок.

Ануров смотрел на Шадрина такими глазами, словно он собирался сказать ему что-то очень важное, но никак не решался, не знал, с чего начать. Даже в последний момент, когда за подследственным в комнату вошел солдат-конвоир, чтобы увести его в камеру, Дмитрий продолжал читать на лице его острое желание в чем-то предостеречь, от чего-то оградить. Уже в дверях Ануров остановился и резко повернулся к Шадрину.

— Зря вы, гражданин следователь, впутали в это дело Школьникову. Она прекрасная девушка. Если можно, я могу подписать новый протокол, где не будет стоять ее имени.

— Вы свободны, Ануров! — резко ответил Шадрин и дал солдату знак: немедленно увести.

Что нужно от него этому Анурову? Почему он так смотрит на него своими всевидящими и словно все понимающими колдовскими глазами? Ведь не может же он знать, что Ольга его друг, невеста, почти жена? Никто об этом не знает из товарищей по работе. Да и Ольга — могла ли она посвятить кого-нибудь в святыню их интимных чувств? Ведь она скрытная, серьезная девушка. Не могла же она раззвонить на весь магазин, что ее жених — следователь. Но даже и в этом случае директор универмага узнал бы последним. Нет, Дмитрию просто кажется, что его втянули в какую-то опасную игру, где на карту поставлена не только судьба Ольги, но и его судьба и его честь. Одна смутная догадка сменялась другой. Одно подозрение наслаивалось на другое. И над всем этим хаосом обрывочных мыслей и чувств висела неприглядная, как темень погреба, тревога. «Скорей бы все это кончалось!.. Так дальше нельзя!»

И вдруг перед глазами встала картина: вход в метро, красивая женщина в котиковой шубе, толстый голубой конверт с сотенными бумажками… И слова Ольги: «Их две сестры… Они близнецы… Я видела их однажды вместе, они приходили к директору универмага. Одна из них жена Анурова…»

«Да, но кто же та, другая? Неужели я видел ее полгода назад, когда она приходила в кабинет Богданова? Тетя Фрося сказала, что это его жена… Может ли быть такое совпадение?.. А что, если?..»

Шадрин вышел в коридор. Где-то совсем рядом, в одной из камер, еле теплилась грустная песня:

Длинный, длинный коридор. Угрюмые лица надзирателей, тяжелые низкие двери нумерованных камер. Много-много камер. Кажется, что нет им конца… Каждый шаг, гулко отдаваясь под потолком полутемного коридора, болезненным эхом хлестал по сердцу Шадрина. Не ждал, не думал, не чаял…

И на этот раз Шадрин не зашел в обувной магазин. Теперь было не до ботинок. По пути в прокуратуру он заехал к Ольге. Она еще не вернулась из деревни. Серафима Ивановна ждала дочь со дня на день. Дмитрий посидел несколько минут в уютной натопленной комнате, пообещал зайти завтра вечером и вышел на улицу.

Над Сокольниками шел снег. Пушистый, крупный и спокойный снег. В такую вот погоду приходит к людям в дом радость и солнце. А он… С чем он шел к Ольге? Чем он мог порадовать ее? Сообщить, что завтра ее будут допрашивать, как соучастницу в преступлении? Да и мог ли он, имел ли он право сказать ей об этом? Нет, он не должен был об этом говорить. Он не имел права. Но он хотел видеть ее, чтобы по-новому посмотреть ей в глаза и спросить у нее единственное: всегда ли она говорила ему правду? Нет ли у нее на сердце камня прошлых провинностей? Не грызет ли ее за какой-нибудь нечестный поступок совесть? Не утаила ли она от него что-нибудь очень важное и тревожное? Шадрин уверен был в одном: если она хоть в сотой доле повинна в том, в чем ее хотят обвинить, она ему все расскажет. Пусть со слезами, пусть моля прощения, но не скроет. Она не сможет обмануть его.

С этими мыслями Шадрин вышел на широкое асфальтированное шоссе и зашагал к метро. Шел медленно, заложив руки на спину и глядя себе под ноги, словно что-то выискивая на запорошенной пушистым снегом дорожке.

Через час он вернулся в прокуратуру. Не успел сесть за стол и приняться за дела, как его вызвали к прокурору.

Дмитрий вошел в кабинет Богданова.

— Во сколько закончили допрос? — спросил прокурор, испытующе взвешивая взглядом Шадрина.

— В двенадцать.

— Сейчас уже два. За это время можно пешком дойти до Рязани.

Шадрин ничего не ответил и подал прокурору папку с делом. Тот бегло прочитал показания Анурова.

— Великолепно! Еще две лисицы залетели в капкан. А вы говорили, что их всего четверо. Да-а-а… — Прокурор встал и, распрямившись в полный рост, отстегнул петлю на воротнике кителя. — Раньше в своих показаниях они ничего вам не говорили об этих двух гражданках?

— Нет.

— Вот видите, Шадрин, а вы кичитесь. Столько времени бьетесь над этой четверкой, уже собрались писать обвинительное заключение, а дело, как оно выходит на поверку, еще только начато. Увлекаясь сумасшедшими, вы выпустили из поля зрения здоровых преступников. Не зря вам досталось вчера на орехи. Работа следователя — это не лекция на тему. «Все граждане СССР имеют право на образование». Тут нужен точный глаз, цепкий ум и опыт. — Богданов сжал кулак и энергично опустил его на зеленое сукно стола. — Опыт, опыт и еще раз опыт! А его-то у вас кот наплакал.

Нудной показалась Шадрину мораль Богданова. Но, как подчиненный, он должен выслушивать ее до конца, не перебивая.

— Какую выберем меру пресечения этим двум гражданкам? — спросил прокурор.

Шадрин пожал плечами.

— Думаю, можно вполне ограничиться подпиской о невыезде. Не так уж страшна здесь ситуация.

— Нельзя! Могут сговориться. Немедленно арестовать! Ступайте и пишите постановление на арест кассирши Школьниковой и товароведа Мерцаловой. Три человека показали о их соучастии. Здесь все ясно, как белый день. А потом вам же самим удобней, если все они будут под одной крышей. Допросы, очные ставки — все это будет удобней вести, когда они почти рядом друг с другом. И потом полная и гарантийная изоляция.