Шрифт:
Лиля играла, а сама мысленно скандировала «Песню о буревестнике» Горького:
«В этом крике — жажда бури! Сила гнева, пламя страсти и уверенность в победе слышат тучи в этом крике…»
Рокотали басы, в них вплетались тонкие звуки, вырванные правой рукой у самого края клавиатуры.
Теперь Лиля уже читала вслух:
— «Гром грохочет. В пене гнева стонут волны, с ветром споря. Вот охватывает ветер стаи волн объятьем крепким и бросает их с размаху в дикой злобе на утесы, разбивая в пыль и брызги изумрудные громады…»
Чем дольше Лиля играла, тем темпераментнее, одухотвореннее становилась ее игра. Когда в зале прозвучали последние аккорды и Лиля встала из-за рояля, в глазах старика стояли слезы. Достав из кармана платок, он отвернулся в сторону и сказал:
— Великолепно! Великолепно!
— Где же подарок, дедушка?
Старый Батурлинов растроганно улыбался.
— К сожалению или к счастью, он нематериален. Его нельзя ни надеть, ни съесть.
— Что же это такое?
Профессор принял торжественную позу, достал из грудного кармана хрустящую голубую бумажку и сказал с расстановкой:
— Ты едешь за границу!
— Что?!
— Через два дня ты едешь во Францию. По туристической путевке. На три недели. — Профессор Батурлинов махал над головой путевкой.
Только теперь Лиля по-настоящему могла сообразить и оценить, какой невиданный и большой сюрприз преподнес ей дедушка. Забыв, что он уже не тот, каким был десять лет назад, она кинулась ему на шею и принялась звонко целовать худые, в старческих складках щеки.
— Дедушка! Ты у меня такой хороший!.. Ты такой молодец!.. Нянечка, идите сюда, вы слышите — я еду во Францию! Париж! Я пройду по улицам, где ходит Пикассо, где когда-то ходил Бальзак, Гюго! Где сохранились еще следы Наполеона!.. Монмартр, Лувр, Елисейские поля, Бастилия!.. Все, о чем я читала во французских романах, я увижу собственными глазами!
Радости Лили не было предела. Будучи студенткой Плехановского института, Лиля изучала французский язык. Старая учительница-француженка, благоговейно любившая свою родную Францию, по которой она тосковала, всегда так красочно и так заманчиво рассказывала о красотах Парижа, что пределом своих желаний Лиля считала посетить эту чудную страну и этот звенящий на весь мир Париж.
Неожиданная радость принесла и огорчения. Просматривая вечером свои туалеты, Лиля решила, что ехать во Францию в старых платьях — только позориться. Она самым искренним образом была убеждена, что ее засмеют, как только она выйдет из вагона на парижский перрон.
В этот же вечер Лиля поехала к портнихе.
XXII
Дни проходили в горячке. Старая модная портниха, которая уже много лет обшивала Лилю, день и ночь сидела над ее нарядами. Лиля не отходила от нее ни на шаг. Она потеряла аппетит, осунулась, похудела.
Видя, как взволновала Лилю предстоящая поездка, старик профессор успокаивал ее и давал поучительные советы:
— Помни самое главное — ты приехала из России. Каждое твое слово, каждый поступок французы будут воспринимать не как лично твое слово и твой поступок, а как гражданки Страны Советов. Держи себя достойней, не егози и не ахай при виде красивых зрелищ и безделушек. Не вешай носа, если будут трудности. Франция веселая страна, она не любит нытиков и дуботолов. За тряпками не гоняйся, своих хватит. Посмотри больше музеев, памятных мест, накупи открыток, захвати с собой фотоаппарат…
Наказы, наказы, предостережения… У Лили кружилась голова. Но и в горячке сборов где-то в особых, никогда не потухающих родниках сердца сочилась щемящая горячая струйка — Струмилин. Как ей хотелось поделиться с ним своей радостью, своим волнением! Он бы понял ее, он тонко чувствует. И Лиля, складывая чемодан, тихо пела:
Но, очевидно, нам Не по пути…Эту незамысловатую песенку Лиля напевала и раньше, но сейчас она приобретала особый смысл, грусть расставания теперь была перемешана с неизведанной радостью предстоящих встреч.
В саду зарычала собака. На ее лай вышла няня. Через минуту она возвратилась с заложенными за спину руками.
— Танцуй!
Лиля подняла на няню тревожный взгляд. «От кого?»
Она ни от кого не ждала письма.
— Няня, сейчас не до этого.
— А, коза-егоза! Это моли бога, что твоя Франция, а то бы я заставила тебя сербиянку сплясать.
Письмо было от Струмилина. Лиля узнала по размашистому наклонному почерку. Он писал:
«Лиля! Что я могу сказать в ответ на ваше письмо? Единственное — я вас жестоко и незаслуженно обидел. Если можете — простите меня. На это письмо прошу не отвечать. Так будет лучше. Еще раз — простите, еще раз — прощайте. Николай Струмилин».
«Не хочет даже, чтоб я ему ответила. Какая жестокость!» Как подкошенная серпом былинка, Лиля опустилась в кресло. Не обращая внимания на расспросы няни, которая по лицу ее поняла, что в письме что-то недоброе, она, не мигая, уставилась в одну точку на стене. Сейчас она вспомнила Струмилина таким, каким видела его в последний раз, как кладбище во время похорон жены. Худой, бледный, с потухшими, глубоко запавшими глазами. А рядом с ним, ежась от холода, стояла Танечка, которая не сводила своих испуганно-печальных глаз с воскового лица матери. Лиля уткнулась лицом в подушку и тихо заплакала. Ей было жалко себя, жалко Струмилина, жалко Танечку…