Если раньше, до того как Лиля окончательно рассталась со Струмилиным, ей казалось, что она любит его просто, обычно, как многие женщины любят мужчин, то теперь, после всего, что она выслушала от него две недели назад, Лиля пришла к твердому убеждению: жизнь без Струмилина для нее становится пыткой, бессмыслицей. Она видела его во сне, разговаривала с ним наяву, когда оставалась одна, наедине с собственными мыслями. Струмилин, Струмилин, Струмилин… С мыслью о нем Лиля ложилась и вставала. Плакала втайне от няни. И чем больше думала о Струмилине, тем все более и более недосягаемым становился он для нее. Особенно больно звучали его последние слова, когда он так легко, так невозмутимо просто настоящую, первую любовь Лили назвал курортным флиртом.

Лиля изо всех сил старалась не думать о Струмилине, но сил не хватало. Она не могла не думать о нем. Вот и вчера, в воскресенье… С самого раннего утра, чтобы хоть на несколько часов забыться и мыслями уйти в другой мир, она долго бродила по завьюженному лесу, прислушиваясь к печальному шуму ветра.

После обеда отправилась в Москву. Почему ей захотелось вдруг поехать на Новодевичье кладбище — она не могла понять, но мысль эта как-то сразу согрела ее. От кого-то она даже слышала, что кладбищенская тишина, бегущие в небе облака и полевые цветы успокаивают человека.

Через час Лиля уже входила в знакомые ворота старинного русского монастыря.

Первые надписи на гранитных памятниках и надгробьях она читала внимательно, проникновенно. Потом однообразие эпитафий и надписей начало утомлять ее. Она направилась туда, где под каменными плитами гробниц лежали великие сыны России. Вот он, совсем маленький, скромный из скромнейших памятник-часовенка Чехову. Чехову!.. Тому самому великому Чехову, который, как никто в мире, умел от души смеяться и заражать этим смехом других. Тому самому Чехову, который рыдал при виде страданий обездоленных людей. Что такое ее, Лилины, горести перед духовными трагедиями великих людей, сжигавших себя на кострах большой мечты, которая снилась человечеству? И вот он, Чехов, лежит в земле. Его нет в живых. А когда-то он жил. А вот и Гоголь. Прах его покоится под черной гранитной плитой. Неужели нет уже в живых человека, создавшего неудержимую тройку, которой правит лихой русский мужик, крикнувший всем народам и странам: «Посторонись! Русь едет!..» Вот памятник Веневитинову. Юный поэт погиб в самом расцвете большого таланта. А дальше… Гениальный Собинов в роли Лоэнгрина исполняет свою последнюю, лебединую песню. Белый мрамор легок и нежен, как пух. Листья орешника желтыми накрапами расцветили памятники и могильные холмики.

У сероватой мемориальной доски с надписью «Народный артист СССР К. С. Станиславский» Лиля присела на лавочку. В канавках букв на мемориальной доске натекла грязноватая вода. Край серой гипсовой плиты отколот. Лиле стало обидно за великого русского артиста.

Шагах в пяти от этой бедной плиты, сделанной на скорую руку, возвышался роскошный огромный памятник из белого мрамора. Памятник огорожен богатой узорчатой оградой. Он был поставлен некой Сонечке, умершей от роду двенадцати лет. «Конечно, — думала Лиля. — Сонечка была хорошая, милая девочка. Ее баловали родители, а потом она умерла, и родители понесли непоправимую утрату. Из их жизни безвозвратно ушло самое дорогое существо. Все это так…» Со всем этим Лиля внутренне соглашалась, но Решетников, русский писатель Решетников… Почему его скромный низенький памятник завалили кучей мусора и отбросами? Неужели Станиславский за всю свою жизнь, которую он сжег во имя большого народного искусства, не заслужил хотя бы скромного надгробья?

С этими мыслями Лиля встала со скамейки и направилась к могилам героев войны. Своя боль становилась тише, глуше. Что она, Лиля, со своей мизерной женской любовью, когда вот здесь, под ногами ее, тлеют в земле кости людей, ставших гордостью эпох и наций!

У памятника Зои Космодемьянской Лиля не смогла сдержать слез. Алые полотнища, обвивающие постамент героини, были сплошь усеяны комсомольскими значками. Это самые простые, самые рядовые из рядовых юноши и девушки, проходившие мимо Зои, снимали со своей груди комсомольские значки и прикалывали к алым полотнищам, как частицы своих сердец, которые в эти минуты были переполнены самой светлой и возвышенной любовью к Родине, к ее славным сынам, погибшим во цвете лет.

Лиля отколола с кофточки комсомольский значок и прикрепила его к венку, возложенному у подножия монумента. Перед образом Зои она чувствовала какой-то священный трепет.

С кладбища Лиля возвращалась умиротворенная.

Такой неожиданной переменой в ее настроении дедушка был одновременно обрадован и обеспокоен. Знакомый с психиатрией как врач, он знал, что резкие и бурные изменения жизненного тонуса человека иногда влекут за собой тревожные последствия. Но, приглядываясь к внучке поближе, он успокаивал себя тем, что в поступках ее и мыслях виден полный здравый смысл и определенная логика.

— Что же ты, красавица, нос повесила? Получила отпуск и никуда не едешь.

— Мне никуда не хочется ехать, дедушка. Хватит с меня и летнего курорта.

Профессор хитровато сощурился и молодцевато, бочком прошелся вокруг внучки.

— А у меня что-то есть для тебя, — подзадоривал он Лилю.

— Что-нибудь сладкое?

— Выше!

— Клипсы?

— Еще выше!

— Билеты на премьеру?

— Мимо! Ни за что в жизни не угадаешь.

— Ну, хватит мучить, дедушка, покажи! — По-детски хныкая, Лиля капризничала и старалась разжать руку деда.

— Сыграй мне что-нибудь хорошее, тогда получишь!

Лиля знала, что играть дедушка заставлял ее только за солидные подарки.

— Ну, профессор Батурлинов, держитесь! Если вы меня на этот раз обманете!.. Если у вас какая-нибудь пустышка в руке, я сожгу на костре все ваши неопубликованные научные труды! Согласны?

— Согласен!

Просторную гостиную затопили звуки «Патетической сонаты» Бетховена, которого старик Батурлинов особенно любил.

Руки Лили стремительно взлетали над клавиатурой рояля. Вся она в эту минуту сливалась с фантастическим, построенным в ее воображении образом буревестника, который еще со школьных лет возникал в ее сознании, как только раздавались звуки «Патетической сонаты».