Сееже». Затем шлепки по полу. Сережа вытянул руки, поймал ребенка и

усадил к себе на грудь.

— Я на тебя не сеыжусь,— сообщила Оленька.— Ты больше так не

будешь?

— Как не буду? — переспросил Сережа.

— Ну, в уточек стъелять? Не будешь, да?

— Ясное дело, не буду,— услышал он свой уверенный голос.

— Никогда-никогда не будешь?

— Вестимо, никогда. Я и ружье-то выброшу!

— Пъавильно, что выбъосишь. Я тебя всегда потом любить буду.

Сережу взяли за уши, поцеловали сначала в нос, потом в щеку, сказали

— «спи!» — и покинули. Дав часок-другой времени на то, чтобы

поразмышлять: воробей ли слово? И что аморальней: вытаскивать из

взрослых дяденек такими приемами обещания-клятвы или обманывать детей?

Его признали полностью и окончательно, так хорошо признали, что

иногда он стал замечать в реакциях Людмилы на их с Оленькой отношения

нотки удивленной ревности. Сережа потихоньку втягивался в роль главы

семейства, и, вопреки тому, что он думал об этих вещах раньше, роль эта его

вовсе не тяготила.

К ним привыкли в деревне, и директор школы намекала уже на то, что

пробить ставку школьной медсестры в районо вряд ли будет очень сложно.

Октябрь выдался нехолодным. Дождей почти не было. И отдых «на

деревне у дяди», на взгляд Сережи, складывался вполне удачно. Но в начале

ноября мать прислала обиженное письмо. Если у ее дочери нет желания ехать

домой,— писала она,— то это, конечно, ее дело; только почему бы не

подумать о ребенке? Она слава богу, помнит Сережкину берлогу и

глухоманью ихней насладилась вполне... Мать приезжала к Сергею весной, в

самую распутицу. Было тогда грязи по колено, и берлога стояла небеленая...

Еще она писала о том, что из Челябинска пришел багаж и она ума не

приложит, что делать с зимней одеждой «ее величества»: неужели отсылать в

деревню?

И Людмила к ноябрьским праздникам заторопилась домой. Сережа

пытался уговорить ее остаться: они, мол, вызовут мать с отцом на переговоры,

все им расскажут, объяснят... Но Людмила твердо решила ехать. «В суровую

гущу жизни, навстречу новой трудной судьбе, и чтоб холодный тревожный

ветер в грудь»,— посмеивалась она. И собиралась. Все это было вдруг, без

раскачки, и Сережу порядочно расстроило. Хотя он и понимал, что дело тут не

только в родительской обиде. Людмиле и в самом деле могло уже захотеться

если не «холодного ветра в грудь», то, по крайней мере, какой-нибудь

определенности.

Пятого числа, вечером, они распили бутылку вина — за счастливую

дорожку — и обстоятельно обсудили теорию чередования жизненных полос, в

том смысле, что за черными обязательно должны следовать и различные

прочие: голубые, красные и даже розовые. Они выпили за голубые и розовые.

А шестого утром знакомый «газик» повез их на станцию.

Оленька сидела у Сережи на коленях, подробно выспрашивала про

бабушку с дедушкой и про то, почему он не едет с ней и с мамой. Сережа

объяснял ей невозможность такого поступка, доказывая, что школьные

ребятишки никогда бы ему этого не простили. Людмила смотрела в окно. А

дядя Миша, шофер, не давал ей молчать, допытываясь: как понравилось? что

мало гостили? приедут ли еще?

На перроне, как и положено, Людмила всплакнула и обещала часто и

подробно писать. Оленька все последние перед расставанием минуты

расправляла да разглаживала Сереже усы. А когда поезд уже пошел, успела

крикнуть ему, что обязательно приедет еще.

Сережа остался один. По дороге домой он рассеянно, но вежливо

принимал к сведению дяди-Мишины комплименты в адрес сестры и ее дочери

и пытался представить: как ему покажется сейчас в его доме. Из какого-то

опыта, не то песенного, не то стихотворного, он знал о существовании

понятия-образа «опустевший дом». Эта пустота дома должна, кажется,

создавать в душе грустное, меланхолическое настроение. Чем создавать?

отсутствием ребенка? женщины? А кстати, останется ли запах? Или его как

привезли — так и увезут обратно?

Запах остался. Курить в доме Сережа пока не стал. Он походил туда-