«Мужики» весело хохотали. Олег Константинович шутил иногда очень

смешно.

Что такое «характер», Борька представлял себе не слишком отчетливо,

но догадывался, что по этой части он слабоват. «Кругом в мать пошел»,—

недовольно ворчал иногда Иван Борисович. «Такой же размазня». Борька

молча выслушивал и не спорил.

Екатерина Павловна была женщиной молчаливой и податливой. Она

работала нянечкой в детском саду, и любимым занятием ее было вязание. Она

могла часами возиться с носками и свитерами для своих мужчин, перевязывая

их по два, по три раза, и ей это никогда не надоедало. Иван Борисович был в

семье полным хозяином, даже семейной кассой распоряжался он. Ссор у них в

доме почти никогда не бывало, потому что Екатерина Павловна обычно во

всем соглашалась с мужем. И Борька был таким же. Закроется в своей комнате

— и рисует там часами птичек да кораблики. Или рыбок кормит. Какой уж тут

характер! Ивану Борисовичу хотелось иногда плюнуть в сердцах, когда, придя

с работы, он заставал в доме мирную идиллию: одна сидит, как замороженная,

и вяжет; а другой присох к своим картинкам за письменным столом — и

тишина-а... Тишина — гробовая! Или того хуже: одна дрыхнет среди бела дня

на тахте — Екатерина Павловна любила в выходные днем поспать,— а другой

под бочок к ней подкатится — и тоже, как младенец, пузыри пускает. А ведь

двенадцать лет парню! Скажи кому, что под мамкину титьку до сих пор

жмется — засмеют ведь! Иван Борисович в таких случаях сильно возмущался.

— Вот тихушники, мать вашу! Как на кладбище! Ну она ладно, баба, а

тебе, Борька, не стыдно?! Хоть бы, что ли, в футбол с парнями поиграл. Или

подрался, на худой конец... Тьфу ты!

И он включал телевизор. Погромче. Чтоб жилым в доме пахло.

Тихушники молча разбредались. Борька шел гулять во двор, а

Екатерина Павловна — на кухню. Она там тихо ворчала на мужа, что не дал

поспать, но недолго и без особого зла.

Иван Борисович, уставившись в телевизор, раздраженно размышлял о

людской неблагодарности: он из кожи лезет вон, чтобы они наконец имели

все, что имеют другие, а они!.. Иногда ему просто хотелось их поколотить.

Обоих.

В конце января Олег Константинович объявил своим мушкетерам, что

через месяц, в День Советской Армии, их маленький мужской коллектив

примет первое боевое крещение: городская федерация бокса решила провести

соревнования во всех возрастных группах. Весть эта настолько обрадовала

Кузнецова-старшего, что он на следующий же день купил Борьке новую

форму: атласные трусы, белую майку и легчайшие импортные туфли-

боксерки.

Занятия в секции стали более строгими и направленными. Мушкетеры

увлеченно, до пота, вели бои с тенью и отрабатывали приемы нападения и

защиты. Заниматься стали три раза в неделю вместо двух.

После каждой тренировки Иван Борисович встречал Борьку

радостными вопросами: ну как? что Олег Константинович, доволен? как

дыхалка?

И именно в эти дни, в самом конце января, с Борькой что-то

случилось.

Они отрабатывали удар прямой левой: первый обозначает удар, второй

уходит под атакующую руку; и Борька работал в паре со Стасиком

Кирилловым, невысоким плотным мальчишкой одного с ним возраста.

— Порезче, Борис, порезче! — понаблюдав за ними, сделал замечание

Олег Константинович.— Не надо бояться контакта! Борька стал действовать

активнее. Когда его великолепный длинный рычаг настиг зазевавшегося

Стасика и тот упал на спину, Борька сильно испугался. Не столько даже

испугался, сколько оторопел.

— Я нечаянно! — неизвестно к кому обращаясь, не то к лежащему

Стасику, не то к тренеру, вскрикнул Борька.

Олег Константинович подскочил к ним, нагнулся над Стасиком и тут

же поднял его на ноги.

— Это что еще за дела! — недовольно оглянулся он на своего

любимца.

— Я нечаянно, он сам не ушел...— пробормотал не пришедший в себя

Борька.

Олег Константинович внимательно посмотрел в глаза Стасику,

легонько хлопнул его по плечу и сказал, что ничего страшного не произошло.