«Двух капитанов» даже выдала ему на дом — книжка все же была очень

толстой. Книги, которые Борька с матерью купили в магазине,— они таки

оставили

в нем запланированные пять рублей — читала сама Екатерина

Павловна; Борьке было пока не до них.

О том, что за все в этой жизни надо платить, Борька еще не знал и шел

навстречу своей судьбе с наивной убежденностью не ведающего греха

человека: «А чем я виноват? Так уж пошло, я ни при чем...»

Шестнадцатого февраля, в понедельник, Борька, как всегда, в начале

девятого пришел домой. Разделся, сходил в свою комнату, разобрал сумку и

направился в кухню ужинать.

В кухне за чистым столом сидели отец и мать.

— Котлеты...— Борька потянул носом воз

дух.— С гречневой кашей.— Он выжидательно

посмотрел на мать: правильно угадал?

Екатерина Павловна, не глядя на него, встала из-за стола.

— Иди руки помой, сейчас разогрею.

— Ну, как дела, Борис? — спросил Иван Борисович, и Борьке

показалось, что отец сегодня в настроении, в голосе его не было обычной

усталой раздражительности.

— Ниче, нормально.— Он неуверенно потоптался возле плиты и

повернулся к двери, чтобы идти в ванную.

— Погоди,— остановил его отец.— Что значит «нормально»? Где

был?

— Занимался...— Борька остановился вполоборота к кухонной двери.

Матери в кухне уже не было, она зачем-то ушла в комнату.

— Чем занимался? — не повышая голоса,

спросил отец.

— Да так, вообще... Прямой левой отрабатывали, потом это... бой с

тенью...

— Ну и как?

— Как... Ниче, нормально.

Отец громко высморкался. Борька мельком взглянул на него и

окаменел. Ему показалось, что отец плачет.

— Сегодня тренер звонил мне на работу,—

будто чужим голосом сказал Иван Борисович.

Борька молчал.
–

— Я говорю: сегодня твой тренер звонил

мне на работу!!

За этот вечер Борька не проронил больше ни слова. Ни когда отец

кричал, ни когда бил.

— Слиз-зняк паршивый,— процедил сквозь

зубы Иван Борисович. И в самом деле смахнул слезу.— Где был?!

Он резким движением выдернул из брюк ремень.

—

Где ты был, я тебя спрашиваю?!

Раньше, случалось, слетал Борьке подзатыльник. Бывало это редко, и

он не был в обиде. Один раз — когда ему строго-настрого наказали стоять

возле кассы в «Детском мире», а он ушел; было ему тогда лет пять-шесть.

Потом в третьем или четвертом классе, когда, не в силах бороться с

любопытством, он попробовал на вкус папироску «Любительскую», у себя в

ванной — это надо же было додуматься! Но его никогда еще не били ремнем.

Большая Порка проходила по классическим, освященным веками

образцам. Иван Борисович, не владея больше собой, подскочил к сыну,

схватил его за шею и пригнул к своим

коленям. Тонко свистнул узкий ремень, и Борькину левую ягодицу

ожгло почти нестерпимой болью. Потом правую, потом спину...

— Подлец! — хрипел Иван Борисович.—

Мерзкий щенок... Подлый врун... Предатель,

предатель, предатель, пр-редатель!

Борька молчал, а Иван Борисович, красный от гнева и слез, все

заносил и заносил руку для удара.

— Не смей! — цепляясь за его руки, рубашку, живот, кричала

Екатерина Павловна.—

Не смей, Ваня! Изверг проклятый, не смей!

Раза два досталось и ей. Иван Борисович полностью сорвался с

тормозов.

Когда силы внезапно его оставили и он, шатаясь, вышел из кухни в

коридор, а потом в подъезд и на улицу, из раскрытой форточки их окна еще

долго доносился плач и стенания Екатерины Павловны.

А Борька, получив сполна тяжелых отцовских побоев и горячих

материных поцелуев, молча ушел в свою комнату и лег в кровать.

Горячая глухая боль в первые минуты не отпускала тело. Он,

затаившись, лежал. Но постепенно боль стала уходить.

«Вот так, значит, и бьют»,— сказал внутри его незнакомый голос.

Борька вслушался в себя. Самочувствие было в порядке. Даже плакать не

хотелось. «Так вот, значит, и бьют»,— вызвал он опять тот незнакомый голос.

И вдруг, улыбнувшись сухими губами, чуть слышно прошептал: «Эх, Олешка!