— Ну что Мишаня? Чего вызывал-то? — заинтригованно спросил он.

— Да так, по мелочи. Не понравилось, что записку на двери

отредактировал.

— А как он узнал, что это ты? — удивился Арташев.

— Да бог его знает! — нехотя ответил Костя.

—

Ну ладно. Здесь у тебя все нормально.

Арташев ушел.

Костя обошел аппараты, сделал необходимые записи в журнале и

подошел к окну; огромное цеховое окно было как раз позади его стола. Он

смотрел сквозь пыльные стекла на серые складские крыши, на рыже-зеленую

траву в просветах между ними, на дальний лес и по привычке складывал

дневные происшествия в маленькую, насыщенную смешными

подробностями, историю для Женьки. Но что-то сегодня не очень

складывалось. И со смешными подробностями было не густо. Да и что

хорошего могло из всего сегодняшнего сложиться? История о том, как ему

оказалась велика новая одежка? Или как ее, Женькин, умный и гордый Муж

щенком кинулся на толстого глупого дядю? Щенка унизили — и он затявкал...

Костя так и этак обсасывал свое сегодняшнее приключение и все больше

склонялся к тому, что все эти вещи не для Женькиныхушей. И ни для чьих. Не

все же рассказывать. Имеет ведь право человек держать кое-что при себе!

Вечером, дома, Костя в основном молчал. И Женька не лезла с

расспросами: зачем мешать ближнему наслаждаться собственным дурным

настроением? Только один раз, за ужином, она не вытерпела:

— Что-то наш папка сегодня совсем не в настроении,— осторожно

сказала она сыну Юрке.— Не иначе нашего папку кто-нибудь сегодня обидел.

— Как обидел? — решил уточнить Юрка.

— Да вот не знаю. Как-нибудь...

— А-а,— сказал Юрка. И напрямик спросил у отца: — Тебя, пап,

обидели?

— Было маленько,— сдержанно ответил Костя.

— И ты обиделся, да? — Юрка рос любознательным ребенком.

— Я-то? — переспросил Костя.— Нет, не очень. Я парнишка резкий,

сам кого хочешь обижу. Я им козу сделал.

— Как? — возбудился Юрка.

— А вот так.— Костя сложил мизинец и указательный пальцы «козой»

и наставил козу на Юрку: — У-у-у, говорю, пр-роказники-показушники,

попробуйте троньте, говорю, Юр-киного папку!

— Ну и плавильно! — радостно поддержал отца Юрка.— Пускай не

обижают!

«НЕНАСТУПИВШИЙ РАССВЕТ»

Женя Невзоров человек нервный. Мне, например, страшно его будить:

он взвивается от малейшего прикосновения. Даже от шепота. А когда он, с

удочкой, неподвижно и чуть сгорбившись сидит на берегу, подходить к нему

нужно только сбоку, ни в коем случае не сзади, а то испугается.

Мы с Женей уже четыре дня промышляем чебачков да подъязков на

таежной речке Пан-ковке. Это самый север Томской области, левый приток

Оби. До ближайшего селения — километров пятьдесят.

Середина августа. Дни стоят теплые, но по ночам свежо —

чувствуется шестидесятая параллель. Рыбка ловится большая да маленькая, и

отдыхается нам лучше некуда; за все четыре дня мы лишь однажды видели

людей — вниз прошла мотолодка под «Вихрем». С остальным миром нас

связывает лишь транзистор «Альпинист» — слушаем иногда последние

известия, а то мало ли что может случиться в этом «остальном» мире...

Мы мечтали об этой рыбалке двадцать лет, с самого девятого класса;

тогда, в шестьдесят пятом году, мы больше недели прожили робинзонами

здесь же, на Панковке, и тоже вдвоем. А после все ждали, ждали, когда нас

снова сюда занесет.

Но больше всего, кажется, за нас обрадовалась Женина жена. Когда

я приехал за ним в Ангарск, она смотрела на меня как на Чудесного доктора:

— Тащи его, Александр, хоть в Антарктиду! Хоть на станцию

«Салют»! Этот бирюк совсем уже здесь забуксовал. Псих стал — не задень.

Пора мужику отдыхать. А то вымрет. Я тут вычитала, у них в школе шум на

переменах — под сто децибел, почти как на аэродроме. Вези ты его христа

ради подальше! Пусть рыбку половит, свежим воздухом подышит, с

мужчинами пообщается. А то здесь, что в школе, что дома, одни женщины да

дети... Я правильно говорю, Евгений Палыч?