свойской компании, начинают вдруг вести себя как десятилетние пацаны; вот

сейчас этот заржет как молодой конь — и...

— И-э-эх-х! — орет Женька и с разбегу

бросается в воду.— Ллепота-а! Ллюблю Панко-овку! И-эхх, до чего

люблю-у! И рыбку ей-ную — у-ух, люблю-у!! — Он бесится в воде,

и брызги веером разлетаются по сторонам.—

И-эхх, красно солнышко, водичка мокренькая — ллюб-люу-у!

— Ну а как же: любовь движет миром! — подсказываю я с берега.

— Соображаешь, майор! — орет Женька.

И еще громче прежнего: — Ллюбо-овь! Двви-жет! Ми-и-ирром!!

Меж берегов Панковки, в коридоре сосен мечется эхо: «...Ир-ром, ир-

ром, ир-ром!» — разлетается оно в обе стороны. И я не выдерживаю

искушения: прямо как есть, в штормовке и армейских своих бриджах,—

бросаюсь вслед за Женькой в холодную, искристую воду Панковки.

«ВЕТЕРАН»

Сергею Скоробогатову

и всем нашим ребятам-«афганцам»

посвящаю

Сане Фетисову очень понравилось, как пошутил один его земляк,

сержант-танкист из Братска. Они сидели в Ташкенте в аэропорту — ждали

свой рейс,— и к ним подошел подвыпивший мужичонка в грязной

разрисованной футболке. «Здорово,— говорит,— орлы! Из Афгана?» А

сержант ему: ну и дальше что, почтенный? «Как там душманы, всех

покончали?» Не знаю, брат,— это сержант ему,— мы, говорит, их в глаза не

видели. А тот: «Да брось заливать, медальки-то за что?» И тогда сержант

говорит этому типу: мы, брат, на подводной лодке служили. За всю службу

раза четыре всего всплывали. Такие дела... Мужик смеется: «Дак ведь там и

моря-то нет!» А сержант поглядел на него серьезно так — и: географию,

говорит, надо знать, почтенный. Там озеро есть, с пол-Байкала нашего будет.

Прямо в середине. Купи вон в киоске атлас, да и посмотри. Чалмак

называется... Ну, этот бич потаращился на них, да и отстал.

И с тех пор, если Саню пытались расспрашивать про Афганистан, он с

серьезным видом отвечал, что служил на подводной лодке, на Чалмаке, и

кроме синей воды да рыб ничего не видел. Те, кто был с географией не в

ладах, в недоумении отставали. А кто понимал шутку — тот понимал и

Санино нежелание рассказывать и в душу не лез.

О службе Саня говорил только со своими — с ребятами, которые тоже

вернулись оттуда; в городе их было уже немало. Они крепко держались друг

друга и часто встречались. Иногда на чьей-нибудь свадьбе, а чаще — если

кому-то нужна была помощь. Например, когда Глеба Семенова перевозили на

новую квартиру.

Глеб был старше Сани всего на год, но уже успел жениться. Квартира

ему досталась в новом доме на третьем этаже, и это была не квартира, а чудо:

две комнаты, огромная прихожая и балконище — что твой аэродром —

полтора метра в ширину и все десять в длину.

— Ты бы, Глебыч, пустил меня на балкон пожить,— пошутил Саня,

когда они, перетаскав Глебовы пожитки, расположились на том балконе

покурить.

— Давай, тащи раскладуху,— разулыбался довольный Глеб.

А Равиль, самый старший из них,— он демобилизовался три года

назад — опять стал расспрашивать Саню про житье-бытье. И опять на него

навалились ребята: чего, мол, ерундой заниматься! надо немедленно идти в

завком, в партком, к директору — и требовать! Так, мол, и так, жить негде,

давайте квартиру. А не квартиру, так комнату, на худой конец.

— Да вы что, мужики! Как я буду требовать? — защищался Саня.—

Ну женился бы — тогда понятно. А так они меня куда подальше пошлют — и

все дела. Или общагу предложат. А мне казарма надоела. Пусть лучше так...

— А ты свою Красную Звезду на грудь — и вперед! — горячился

Равиль.— Пусть попробуют послать! И вообще, что за ребячество! Тебе что,

государство за красивые глаза льготы давало?!

Вася Козырев, слушая их диалог, только похохатывал; этому, чтобы

позубоскалить, даже повода не надо было.

— Так ты, Санек, брательнику уже рога наставил? Или как, все еще

теряешься?

Ребята смеялись. А Саня, кисло улыбаясь, чертыхался про себя: ну кто