К Светланиным шуткам нужно привыкнуть — это камнепад!

Мы будем жить здесь до двадцать пятого августа. Потом Женя поедет

в свой Ангарск, я — еще дальше на Восток. А Панковка останется здесь, на

Томском Севере; в одном из тихих здешних поселков мы с Женей жили-были

когда-то. Но это было давно.

Лучшее время на берегу реки — вечер. Хотя, может быть, не все так

думают. Но нам с Женькой нравится вечер. Это уже тысячу раз описано и

спето: вечерний костер, неяркие еще звезды, темные сосны, которые

становятся будто ближе, таежные шумы и запахи. Можно разговаривать, а

можно просто глазеть в костер и молчать. Можно даже не сидеть, а лежать в

спальном мешке поодаль от костра, слушать, как играет еще не отловленная

тобой рыба, и радоваться жизни и покою. Или думать про себя такую чушь,

такую дичь, что лучше никому постороннему про нее не рассказывать.

...Вверху, меж звезд, шли навстречу друг другу два спутника. Шли они

непрямыми, ломаными траекториями, и Женька, как учитель-физик, объяснил

мне, что все дело в восходящих потоках воздуха: нагретая земля баламутит

воздух — и мы видим рыскающие спутники. Хотя они, черти, идут куда

прямее любого из нас.

— Вон тот, слева,— американский,— показал Женька рукой на одну из

светящихся точек.

— С чего ты взял? — недоверчиво спросил я, пытаясь понять, шутит

он или нет.

— Так ведь с Запада летит! — Женька смеется.— Сейчас как полоснет

оттуда каким-нибудь лазером с ядерной накачкой — и вся Пан-ковка будет

сплошной ухой. Ешь — не хочу.

Я кидаю в него сучок, но попадаю в котелок с чаем. Специально кидал

бы — из ста бы раз не попал!

Женька вздыхает, подползает прямо в мешке к костру и прикуривает

сигарету.

— Кидайся — не кидайся, а все равно и ты что-нибудь такое подумал.

Подумал ведь? Еще до того, как я про лазер ляпнул? Ну ладно, молчи, если

хочешь. Дыши озоном.

— Ближе... Еще ближе,— шепчу я.— Огонь!

Спутники расходятся очень близко.

— Все мы этим делом слегка трахнутые,— спокойно говорит

Женька.— Я имею в

виду, боязнью всяких апокалипсических штучек. Так воспитаны.

Нынешним деткам даже

войны снятся — и не простые, где с шашками

на конях скачут,— а атомные. Не знаю, помнишь ты или нет,— мы

тогда, кажется, классе

во втором учились — в клубе перед фильмом журнал катили про

атомную бомбу. Я тогда впервые видел грибок этот. Растет, собака, растет! И

ведь не издалека снимали! Близко снимали! Солдатики перед камерой в

противогазах артикулы выделывают, четко так, как на плацу: одна группка

направо потрусила, в окопчик, другая налево... А он все растет, растет!

— Помню, конечно,— киваю я.— Тоже ведь впервые увидел! Да мы и

говорили, наверное, об этом.

— Не помню,— вздыхает Женька.

Я тоже не помню. Но не могли не говорить.

— ...А хорошо они тогда ролик сняли, мне

до сих пор иногда снится. Тебе нет?

Я говорю, что нет. Вылажу из мешка и иду к реке за водой. Надо

согреть свежий чай.

Когда я возвращаюсь, Женька сидит на бревне у костра.

— Однажды вот такой же ночью я чуть с

ума не свихнулся,— нервно смеется Женька.—

Тоже на рыбалке. Я тебе не рассказывал? В

Чехословакии дело было, это когда служил...

Я ставлю на таган котелок и подбрасываю в костер сучьев. Мне теперь

хорошо видно его худое, заросшее темной щетиной лицо. «Куда фига — туда

дым»,— бормочет Женька и отворачивается от костра, потому что дым

стелется в его сторону.

— Я в Западной Чехии служил, ты помнишь,— возвращается он к

своему рассказу.—

Маленький городок, наши казармы на окраине,

и все вокруг в садах утопает. Единственное,

что было плохо,— некуда в увольнение ходить.

В кино? Мы свои фильмы крутили, на русском,

все равно по-чешски ни бельмеса... И вот мужички забаву придумали,

это еще до моего призыва: как у кого увольнение, так он не в город, а на

рыбалку. Там за городом речушка текла, светлая такая, быстрая, как у нас в