— Ты как-то объяснила им, почему настолько отдалилась?

— После суда это и не требовалось, они сами не горели желанием общаться.

— Очередная заморочка? — Без просьбы и даже безмолвного намека он встал к раковине, чтобы помыть посуду.

— Ребенка должна родить не просто старшая в роду, а старшая ведьма, — совесть во мне таки не атрофировалась окончательно, понукая встать плечом к плечу и вытирать мокрые тарелки. — На тот момент я ей фактически не была. Время позволяло подождать, вот они особо и не борзели. А потом…

— Что потом?

— Потом я предприняла определенные меры. И само по себе рождение ребенка стало для меня невозможным.

Наступившая тишина показалась оглушительной. Даже шум воды, продолжающей литься из крана, её не нарушал.

— Ты осознанно лишила себя возможности родить?

Полотенце я не скомкала и кинула, а аккуратно расправила, тщательно устранив все складочки, повесила на спинку стула и только после этого посмотрела на Алексея.

— Представь, что у тебя когда-нибудь может родиться ребенок. Не Юра, нет, просто гипотетическое дитя. И с первого дня жизни его будут пытаться забрать, чтобы потом убить. Не из ненависти, а просто потому, что так нужно. Меньшее из зол, так сказать. И у тебя никогда не будет уверенности, что они отступят, ни через неделю, ни через год, ни через десять лет. И что, на поводке будешь с собой таскать? И чем его жизнь будет лучше собачьей? — пока говорила, воздух как будто сгущался, да ещё и тонкий аромат паленого… Но проверять, что забыли на плите, не стала, захотелось высказаться по полной программе. Да, оборотни к детям и возможности их иметь относятся, как к дару, и даже зная это, его вопрос, заданный с легкими осуждающими нотками, сорвал крышу.

— Я бы нашел способ защитить своего ребенка.

— Я уже заметила, какие способы ты выбираешь, чтобы защитить Юру. Так вот, а я не уверена, что смогла бы. Потому что ты понятия не имеешь, на что способна полностью инициированная ведьма. Всё это дерьмо с выяснением, за сколько минут у меня получится человека убить, детский лепет по сравнению с их способностями. Потому что там не про минуты, а про секунды речь. И не про одного человека, а нескольких одновременно!

Даже чувствуя, что уже не кричу, а ору, никак не могла остановиться. Желание выговориться, кинуть в лицо наболевшее было слишком сильным. Допрыгалась, елы-палы…

— Аля. Альбина! — он тоже повысил голос, отчего и вовсе захотелось перейти на ультразвук, но потом поняла, что смотрит мне не в лицо, а на руки.

Стоило перевести глаза следом, как стало ясно, что обонятельные галлюцинации меня не посетили. Полотенце, с которого я так и не убрала руки, не только дымилось, но уже и заметно обуглилось, прожженное ладонями.

Так, срочно думаем о чем-то позитивном.

Цветочки цветут, птички поют, бабочки порхают…

То ли сказывалось состояние магической нестабильности, то ли общее бешенство, картинка привиделась несколько постапокалептическая, самой невинной частью которой были раздавленные сапогом мотыльки. А вокруг ромашки, ромашки. Плотоядные.

— Вот так, расслабься, чего ты завелась?

Даже не сразу дошло, что прикосновение к рукам не чудится. А когда поняла, попыталась их отдернуть. Не дал.

— Обожжешься.

Он продолжал молча гладить мои кисти, поднимаясь по внутренней стороне предплечий к локтю и так же не спеша возвращался назад. И только по выступившей на висках испарине было заметно, что такая размеренность и неторопливость дается ой, как нелегко. От понимания, что ему больно, обида и неконтролируемая злость отступила, забрав с собой и огонь, раскаливший кожу.

— Все нормально? — Леша все ещё не убирал ладони, хотя я чувствовала — ещё чуть-чуть, и они покрылись бы волдырями.

— Да, — за вспышку ярости стало мучительно стыдно. Как и за его ожоги. — Дай руки гляну. Чего ты головой мотаешь, их нужно обработать.

— Само пройдет. И не бери в голову, все равно полотенце было уродское, — несмотря на саму ситуацию, в голосе была улыбка.

Присмотревшись, мысленно согласилась — уродское. Даже не знаю, где такое взяла. Не иначе как кто-то из бывших свекровей подарил.

Наверное, меня накрыл отходняк, потому что стало отчего-то смешно. Сначала хмыкнула, потом громче, пока мы оба не оказались сидящими на полу и хохочущими едва ли не до слез.

После недолгих препирательств намазать руки пенкой от ожогов он все-таки позволил. И даже бровью не повел, когда я сама морщилась, касаясь воспаленной кожи.

— Надо было меня просто вырубить. Быстрее и безопаснее.

— Не факт. — Я вопросительно приподняла брови, и Леша пояснил. — Про безопасность. Ты же потом в себя бы пришла, так что утверждение спорное.

Смех смехом, но ситуация тревожная. И этот срыв, хоть и немного приглушил силу, кипящую внутри, только ещё больше насторожил.

— Я мог бы предложить тебе на время уехать отсюда.

— Мне и постоянный переезд не поможет. Сам понимаешь, — бинтовать не стала, регенерация у него должна быть хорошей, а повязка будет только мешать, — они — родственники по крови, при желании найти меня можно за несколько часов. Если только не эмигрирую куда-нибудь в Антарктиду.

— А почему там не найдут? Слишком далеко?