— Я согласен, — сказал он, — и благодарен от всей души.

— Тогда ведите нас и будьте совершенно спокойны.

Франциск I направился прямо к замку.

Очень скоро он дошел к главным воротам и подошел к часовому. Тот сперва загородил дорогу алебардой и крикнул:

— Назад!

Но в тот же миг солдат узнал короля, и прежде, чем тот успел велеть ему молчать, принял почтительную позу и во весь голос заорал:

— Смирно! Стройся! Салютовать королю!

Послышался шум, и сорок алебардщиков дворцовой стражи выстроились вдоль решетки, а еще шестеро вышли вперед, освещая факелами дорогу Его Величеству.

Всадники, сопровождавшие Франциска I, переглянулись и разом прошептали:

— Королю!

Тот, смеясь, обернулся к ним.

— Стало быть, господа, — сказал он, — мое инкогнито нарушено… Следуйте за мной, я желаю отблагодарить вас по заслугам… Однако, — добавил он, нахмурившись и повысив голос, — мне странно, что вы до сих пор верхом и в шляпах!

Всадники даже не шелохнулись. Даже шляп они не сняли!

И когда взбешенный король уже собирался отдать приказание начальнику стражи, один из незнакомцев ответил спокойно, но не скрывая глухого раздражения:

— Милостивый государь, мы встретили вас по пути, вы чего-то боялись, мы проводили вас, теперь вы дома. Прощайте же и не беспокойтесь о благодарности — мы уже квиты.

Незнакомцы развернулись, пришпорили лошадей и исчезли в темноте.

Король не узнал двух всадников, а наши читатели наверняка узнали: то были Манфред и Лантене. Они приехали из Парижа сразу после того, как произошли описанные нами события.

Итак, мы возвращаемся к повествованию с того момента, как похоронили Жюли, несчастную супругу Доле, умершую от горя.

Сильная и отважная Авет шла за гробом до самого кладбища Невинноубиенных. Потом, невзирая на настояния Лантене, девушка пожелала вернуться в дом на улице Сен-Дени, где все ей напоминало об отце и матери. Там-то мы и встретим всех троих.

То, чего боялся Лантене, случилось. При виде родных предметов, которых так часто касались руки покойных, Авет впала в отчаянье. Но вскоре она выплакала свое горе и успокоилась. Теперь она затворилась в родительской комнате и там плакала уже потихоньку.

В комнате нижнего этажа — той, где в начале нашего рассказа Этьен Доле принимал Франциска I, Манфред и Лантене вели серьезную беседу.

— Что ты намерен делать? — спросил Манфред.

Лантене развел руками.

— Что делать? — переспросил он. — Надобно спасти это дитя от ее печали… Надо попробовать спасти старика от безумия. И вот я между отцом и невестой — растерян, обескуражен, все впереди черно…

— Тебе самому слишком плохо. Тебе нужно непременно избавиться от горьких мыслей.

Лантене замотал головой, но Манфред продолжал задушевно:

— Брат, ты так часто читал мне наставления, теперь и я тебе могу прочитать. Мне кажется, ты несправедлив к судьбе. Тебя поразил двойной удар: гибель Доле, которого ты чтил, как отца, и безумие графа де Монклара… но Авет у тебя осталась! Ты можешь положиться на свою любовь, а я… Но я еду как раз в Фонтенбло. Я не получал оттуда вестей — быть может, у них ничего не вышло… Твоя невеста, брат, с тобой рядом, а мне мою надо еще завоевать… Ты нужен мне, Лантене; тебе надобно поехать со мной…

Говоря так, Манфред хотел прежде всего увезти друга из Парижа.

— Если у тебя во мне нужда, я готов, — ответил Лантене. — Но как быть с Авет? Как быть с моим отцом? Что с ними станется, пока меня не будет? Вот тебе мои вопросы, брат.

— Я знаю одно место, где они будут в полной безопасности…

— Что ты имеешь в виду?

— Увидишь. Только ответь: если я тебе докажу, что графу де Монклару и Авет без тебя ничто не будет грозить, ты согласен поехать со мной?

— Ты еще спрашиваешь! — воскликнул Лантене.

— Мне только это и нужно, — сказал Манфред. — Жди меня тут.

Он тотчас вышел и пошел в сторону Нотр-Дам. Вскоре он дошел до переулка (улицы Канет), где нанял дом шевалье де Рагастен.

Мы не забыли, что шевалье, уезжая в Фонтенбло, отвел свою жену — принцессу Беатриче — в этот самый дом. Там, казалось ему, ей нечего было опасаться. Манфред это знал. И с тех самых пор, как Манфред прочитал письмо Джипси, сердце его все время стремилось к этому дому, где находилась его мать. Но все его силы, каждое мгновение занимало освобождение Лантене. Три дня он целиком отдавал себя другу.