Она потребовала поставить на дверь крепкий засов, угрожая выброситься из окна, если ее желание не будет исполнено. Все эти требования взбудоражили и весьма раздосадовали мирок камер-дам герцогини.

Итак, Жилет жила в маленькой комнатке с единственным окошком, выходившим в сад. В общем, она была достаточно защищена от незнакомых ей, но угаданных девичьим инстинктом опасностей. Для развлечения она попросила принести в комнату прялку и пряла.

Печальная жизнь отшельницы была на редкость однообразна. Утром на рассвете она вставала, сама одевалась и лишь довольно поздно открывала засов. Тогда первая камер-дама приходила к ней за распоряжениями «к туалету», как будто не видела, что Жилет уже одета. На это девушка всякий раз отвечала ей: если речь идет о распоряжениях на завтра, то она их обдумает ночью.

В полдень статс-дама являлась опять с объявлением, что «кушанье для госпожи герцогини готово в столовой». На что Жилет отвечала тем, что вызывала служанку и просила принести обед к ней в комнату.

Вечером повторялось все то же самое.

Днем статс-дама неизменно приходила с вопросом, не желает ли герцогиня послушать чтение или присутствовать при беседе дам. Герцогиня столь же неизменно отвечала, что читать она может и сама, что же до беседы придворных дам, то она ей скучна, потому что далеко не все в ней понятно.

Единственным развлечением Жилет была прогулка по парку, да и то она всегда дожидалась темноты.

Но она ни шагу не могла сделать без сопровождения — под тем предлогом, что ее необходимо развлечь и вообще оказывать честь.

Однажды вечером она неспешно шла по аллее вдоль высокой стены парка. Один из часовых так пристально поглядел на нее, что Жилет подошла к нему. Ей уже несколько раз приходилось перемолвиться словом с кем-нибудь из солдат, и всегда это заканчивалось подаянием серебряной монетки.

Так и в этот раз, увидев, что часовому, который так на нее уставился, что-то от нее нужно, она к нему подошла.

— Вы хотите со мной говорить, не так ли? — кротко спросила она.

Часовой поспешно огляделся и сказал:

— Господин Трибуле в Фонтенбло.

Жилет вскрикнула, и дамы бросились к ней — а ведь часовой, возможно, как раз хотел сообщить что-то еще…

Жилет даже видела, что он собирается говорить дальше, но было поздно!

— Этот человек вам нагрубил? — воскликнула первая камер-дама. — Я сейчас вызову офицера…

— Нет-нет! — поспешно возразила Жилет. — Просто я оступилась и побоялась упасть.

— Впрочем, — с уязвленным видом заметила дуэнья, — всего можно ожидать, когда знатная дама опускается до разговора с людьми такого рода без всякого этикета…

Жилет, уходя, многозначительно посмотрела на солдата.

На другой день она искала этого часового, но напрасно. То же и на третий, и на четвертый. Жилет подумала, что солдат, возможно, попал под подозрение, и перестала выходить в парк, чтобы эти подозрения отвести.

Если понимать, какое отчаяние крылось под ее напускным равнодушием, можно вообразить и радость, когда она узнала, что не оставлена, что ее ищут, заботятся об ее вызволении…

В таком расположении духа она была, когда ей объявили о визите Его Величества.

Жилет охватил смертельный страх, она побледнела. В первый раз она вышла в большую гостиную, где собирались камер-дамы. При ее появлении они встали и сделали реверанс.

В гостиной она немного успокоилась. Она уселась у окна, рассеянно глядя на городок Фонтенбло, переносясь мыслями от Трибуле к Манфреду, потом думая о короле, который объявлял себя ее отцом, но которого она боялась, как разбойника с большой дороги.

— Король, господа! — раздался голос в прихожей.

Франциск I вошел.

Жилет посмотрела кругом и в ужасе увидела: камер-дамы выходят из гостиной, а двери закрываются.

— Государь! — произнесла она дрожащим не столько даже от страха, сколько от негодования голосом. — Прикажите отворить двери, а иначе я буду кричать и устрою такой скандал, что вы никогда больше не посмеете войти сюда.

— Успокойтесь, — ответил Франциск I.

Он постучал по столу. Явился один из придворных.

— Почему закрывают двери? — спросил король. — Совсем не нужно. Я проведу у ее светлости всего несколько минут.

Обернувшись к Жилет, он сказал:

— Как видите, Жилет, я вам повинуюсь. Но почему вы мне настолько не доверяете?

В первый раз король назвал ее по имени: Жилет. До тех пор он всегда говорил «дитя мое», и никак иначе.

Король продолжал:

— Вы так и останетесь со мной во вражде? Что же я вам сделал, нехорошая моя?

Жилет содрогнулась от ужаса. Тон короля переменился. Теперь она узнавала голос того человека, который силой вломился в усадьбу Трагуар и пытался ее похитить.