Шрифт:
— Три дня, сегодня пятый день, как я вас лечу... Это и удивительно, такое внезапное выздоровление! Если я приведу к вам больного…
— Пять дней… А они давно, это самое, обручились?
— Кто?
— Ну, Илья Ильич и барышня!
— Батенька мой, я ведь врач, а не духовник... Так что относительно больного?
— Зачем мне специальный больной, — сердито сказал я, старик все время сбивал меня с мысли. — Давайте я вас полечу. У вас что, нет болезней?
— Есть, конечно, но ничего особенного, обычные для моего возраста недомогания, разве, что геморрой донимает…
— Геморрой я еще не лечил, но, в принципе, какая, собственно, разница!
— Встаньте ко мне спиной, — велел я врачу.
— А, что вы намереваетесь делать?
— Подержу руку напротив вашего зада, пронижу тесто болезни своими лучами… Значит, уже декабрь месяц!
— Двенадцатое декабря.
— Интересно, Чехов уже в Москве?…
— Какой Чехов?
— Антон Павлович.
— Антоша? Вы с ним знакомы?
— Нет, но очень хотел бы познакомиться.
— Прекрасный человек, я с ним близко сошелся в Серпуховском уезде, на холере. Жаль только, что он оставил медицину… Вы меня не касаетесь?
— Нет, не касаюсь, — машинально ответил я. — Стойте спокойно.
Я лечил врача и думал, как у меня вдруг все разладилось: Татьяна Кирилловна бросила меня ради человека более чем вдвое старше ее, к тому же мне прострелили голову и ключицу…
— Вы знаете, Иван Андреевич, — назвал меня доктор моим новым вымышленным именем, — у меня, кажется, начинается обострение…
— Стойте, доктор, спокойно, если хотите выздороветь. Ничего у вас не начинается, это такой эффект от лечения… Хотя, действительно, хватит с вас, мне нужно отдохнуть и подумать.
Доктор не стал ждать повторного приглашения и резво выскочил из комнаты, а я продолжил подводить счет потерям. Их было много, и ни одного приобретения. Даже Москву 1900 года не удалось толком посмотреть. Однако, долго скорбеть мне не дали, принесла еду Анна Ивановна. Она улыбнулась и сказала:
— Вот, я вас сейчас покормлю, как маленького, с ложечки…
— Не нужно меня кормить, у меня у самого руки есть, — не очень любезно отказался я. — Это правда что Илья Ильич женится на Татьяне?
Анна Ивановна от неожиданности вопроса чуть не уронила поднос с едой, но как-то справилась и поставила его на стол с повышенной осторожностью. Я понял, что это волнует ее не меньше, чем меня. Не знаю, какие отношения были у нее с Поспеловым, мне казалось, что без интима, но то, что он ей не мог не нравиться, я не сомневался. Сердцу, как известно, не прикажешь, а мужчина он красивый и умный…
— Не мое дело в господские дела мешаться, — после долгого молчания сказала она, явственно проглотив застрявший в горле ком. — Татьяна Кирилловна сказали, что вы с ней не венчаны, да и вам уже думали батюшку звать соборовать, доктор сказали, что, того и гляди, преставитесь… Так кушать-то будете? Как доктор велел, бульон и сухарики…
— А ничего существеннее не найдется? Мне бы мяса кусок? Да и от рюмки коньяка я бы не отказался, у вас, помнится, Шустовский был… А может, и вы со мной за компанию, за здоровье молодых?
— Ладно, — бледно улыбнулась она, — только я себе лучше наливочки принесу…
Глава 12
Доктора мой экстрасенсорный сеанс избавил от геморроя, а мне прибавил навязчивого поклонника. Дела мои шли на поправку, и в докучливой врачебной опеке я не нуждался. Врач, как мне казалось, совсем забросил свою практику и торчал у меня с утра до вечера, пытаясь вытянуть сведения, которыми я не располагал. Я неоднократно говорил ему, что мучить меня вопросами бесполезно, я сам не знаю, как у меня получается лечебный эффект.
— Если бы я знал, как это получается, — в конце концов грубо сказал я, — то получил бы Нобелевскую премию.
В 1900 году премию еще не присуждали, но о завещании Альфреда Нобеля было известно, и что это за премия, публика уже знала.
— Но, батенька, попытайтесь понять, это так важно для человечества! — не принимая никаких аргументов, нудил доктор.
Татьяна Кирилловна, как только я начал ходить, срочно, не пожелав встретиться и объясниться со мной, переехала жить к своей московской тетке; Илья Ильич держался со мной скованно и никак не объяснялся. Впрочем, я на выяснении отношений не настаивал, мне и так все было ясно, поэтому чего-то требовать и негодовать не имело никакого смысла. Тем более, что о моей женитьбе на херсонской девице не могло быть и речи. Я по-прежнему не считал себя свободным от брачных уз с матерью своего ребенка, какие бы временные промежутки нас не разделяли. Аля была для меня самым близким и родным человеком.
Илья Ильич теперь постоянно где-то отсутствовал, Домоправительнице он объяснил, что у него важные дела. Однако, мы с ней вполне представляли, чем он теперь занят — пасет свою юную невесту «от сглаза и порчи». Я был уверен, что никакой мифической тетки не существует, а есть съемная квартира, где наши голубки воркуют без помех.
Съехать от Поспелова я не мог, во-первых, был еще слаб, во-вторых, оставалась опасность, что, пока я не поправился, со мной сведут счеты оставшиеся в живых соучастники Поэта, в-третьих, меня разыскивала полиция. Оставалось сидеть у себя на антресолях и общаться с занудой доктором.