Мы сидели и молчали. Девушка сложила руки на коленях и не шевелилась. Никаких предпосылок к стремлению одарить меня любовью я в ней не замечал. Решил попробовать проверить, насколько ей нравлюсь, спросил:

– Я тебе люб?

– Да, – быстро, не задумываясь, ответила она и добавила, – мне все люди любы.

Я другого ответа не ожидал и выяснять подробности не стал.

– Скоро принесут напиток? – опять нарушил я утомительное молчание.

– Скоро, – односложно сказала она.

Сидеть в полной темноте в тесной каморке занятие не самое приятное, но Прасковью это, кажется, нисколько не волновало, сидела себе и сидела.

– Ты не спишь? – задал я ей новый вопрос, начиная томиться от скуки.

– Нет, не сплю.

Нужно было чем-то заняться. Даже мысли попытаться ухаживать за вялой красавицей в голову не приходило.

В храме любви я, видимо, оказался совершенно лишним.

– Расскажи о себе, – попросил я девушку, когда сидеть без дела стало совсем невыносимо.

– Что обо мне говорить, – после очередной долгой паузы ответила она, – я как все.

– Понятно, – только и смог сказать я.

Дольше сидеть и ждать неизвестно что я был не в силах. Встал, размял плечи и толкнул прикрытую дверку. Она не открылась. Я надавил сильнее, она и теперь не поддалась. Это было странно. В этой части дома было так тихо, что если бы кто-то подошел и запер нас снаружи, то я непременно это услышал. Плохо настеленные полы так скрипели при ходьбе, что неслышно прокрасться было нереально. Я чертыхнулся.

– Сейчас отсюда нельзя выходить, – подала голос Прасковья. – Скоро у нас с тобой будет праздник!

– Видел я такой праздник в одном месте, в белых тапочках, – проворчал я, предпринимая новую попытку выйти наружу. Страшно мне не было. Со мной оставалось оружие, так что отбиться от здешних клоунов я мог свободно. Удивляло, кто нас запер, и как ему это удалось.

– Тише, – попросила каким-то больным голосом Прасковья, когда я совсем расшумелся и начал колотить в дверь каблуком, – нас накажут!

– Пусть попробуют, – сердито сказал я, но стучать перестал. Слишком жалок и испуган был ее голосок. – Ладно, подождем еще немного, а потом я все равно выломаю дверь.

Словно почувствовав, что мое терпение на исходе, за наружной перегородкой послышались чьи-то шаркающие шаги, добрались до нашей двери и останови-. сь. Я ждал продолжения. Дверца легко скрипнула и свободно открылась. Опять, как и в прошлый раз, мелькнул огонек свечи, в полной темноте показавшийся лепящим. Он легко дрожал в старческой руке. После ого, как я воочию увидел старуху, ничего мистического в ее появлении не просматривалось. Бабка вошла в коморку. Была она такой сгорбленной, что в низкий проем прошла, не согнувшись.

– Заждались, голубки? – добродушно спросила она дребезжащим голоском. – Принесла вам отвар, радуйтесь.

– Спасибо, – поблагодарил я, принимая из ее руки кружку с зельем. – Садитесь, бабушка, отдохните.

– Спасибо, милый, я и впрямь забегалась. Хлопот полон рот, а годы на плечи давят, за ноги цепляются, Пожалуй, чуток погощу.

Старуха, не выпуская из руки свечи, с трудом села на низкую лавку и заерзала, устраиваясь поудобнее. Мне показалось, что, в отличие от остальных обитателей трактира, она вполне нормальная, самая обычная старушка без тяги к всемирной любви. Нужно было воспользоваться ситуацией и попробовать выведать у нее хоть что-нибудь путное. Я торопливо придумывал, как ловчее завести разговор, но ничего сказать не успел, она заговорила сама.

– Ты, милок, сюда доброй волей попал или силком притащили?

– У меня здесь товарищ, Федор, такой высокий стройный парень, ты его, наверное, знаешь. Зашел его навестить, да вот оставили на обед, а теперь, похоже, и на ужин.

– Федю-то? – переспросила она. – Нет, не помню, они здесь всякие, а глаза у меня старые плохо видят, на лица всех и не упомнишь. Вот по голосам, кто долго живет, знаю. У твоего друга какой голос?

Описывать обычные голоса словами я не умел, потому замялся с ответом.

– Не тот ли что пришептывает?

– Нет, Федор говорит нормально, может только слишком гладко, – определил я особенности если не голоса, то стиля речи Годунова. Бабка меня, кажется, поняла.

– Такого помню, он хороший, не грубит старухе.

– А есть такие, что грубят? – быстро спросил я. Мне показалось, что все здешние обитатели одинаково благостные и заторможенные.

– Есть грубияны, как не быть. Старого человека легко обидеть.

– А ты давно тут служишь? – начал я подбираться к интересующей меня теме.