– Ты не захотел вкусить плодов любви, значит, вкусишь плодов ненависти! – сказал он, вставая в героическую позу со скрещенными на груди руками.

– Ну, мы это еще посмотрим, кто чего вкусит, – ответил я, обнажая саблю.

Это его ничуть не смутило.

– Опусти оружие, глупец, ты теперь в моей воле! – произнес он противным, назидательным голосом протестантского проповедника. – Моя сила не в оружии, а в любви, я люблю тебя, и ты будешь повиноваться мне во всем!

Я не отвечал, ждал, что он еще скажет или сделает.

– Сейчас ты выпьешь напиток ненависти и познаешь боль и ужас. Только через муку и страдание ты сможешь познать истинную любовь!

Мне стало даже интересно, каким образом он, безоружный, собирается заставить меня что-то выпить. Однако у него, похоже, не возникло никакого сомнения в том, что я буду безропотно подчиняться.

– Оставайтесь на месте, я сейчас вернусь, – приказал он и исчез в дверях.

Я взглянул на девушку, она находилась в полном трансе, смотрела в одну точку, и не отреагировала, когда я сжал ей руку. Кажется проповедник, или кто он там был на самом деле, мастерски владел гипнозом. Уйти просто так я уже не хотел, решил выяснить, что задумал незадачливый иллюзионист.

Ждать пришлось недолго, Георгий вернулся с двумя берестяными кружками и бережно поставил их на стол. На меня он пока внимания не обращал. Только освободив руки, вновь вперил в лицо свой пронзительный взгляд.

– Теперь положи на пол саблю и возьми напиток страдания, – сказал он, указывая длинным, тонким пальцем на одну из кружек.

– Зачем? – спросил я. – Мне пить не хочется.

Если бы я закричал или бросился на него, то его реакция была бы мне понятна, но так испугаться, услышав простой отказ, было просто нереально. Он побледнел, поднял руки и начал размахивать ими, как будто отгонял от себя мух. Потом сделал в мою сторону несколько движений пальцами и кистями, словно сбрасывал с них налипшую грязь. Затем выпучил глаза и забормотал какую-то тарабарщину. Мне это быстро надоело, и я спросил:

– Ты долго еще собираешься паясничать?

– Ты, ты, – прошипел он и начал пятиться к дверям.– Ты...

Я не успел узнать, что он собирается сказать, потому что бросился за ним вслед. Бежал Георгий плохо, да и деваться ему было некуда. Несколькими шагами я его настиг и схватил за шиворот.

– Ты, дружок, куда навострился, мы, кажется, с тобой еще не договорили!

– Отпусти, отпусти! – захрипел он, пытаясь вырваться.

Я не стал его убеждать покориться неизбежному и силком потащил в комнату. Бедолага задыхался и пытался оттолкнуть меня тонкими слабыми руками.

– Ты хотел напоить меня, а я напою тебя, – строго сказал я, – и тогда посмотрим, что из этого получится!

– Нет, нет, мне нельзя, ты не можешь меня заставить! – зафыркал он, видимо, продолжая надеяться на свои колдовские или гипнотические силы.

– Это тебе выбирать: или смерть от сабли, или будешь пить свои эликсиры!

– Я не буду пить, – обреченно пошептал он, отстраняясь от кружки с «плодами ненависти», которую я поднес прямо ему к губам.

Времени на уговоры у меня не было, потому я просто взял его шею подмышку, зажал нос и, слегка придушив, влил жидкость в рот. Захлебываясь и подвывая, он выпил все до дна. Вторую кружку он уже опорожнил безропотно.

Когда все было кончено, я его отпустил и наблюдал, что будет дальше. Увы, дальше началось такое, что противно даже описывать. Бедолага так кричал и корчился на полу, что мне стало его почти жалко. Потом он затих. Я проверил пульс. Сердце у него не билось.

– Ты еще хочешь пить? – спросил я Прасковью. Она не ответила, глядела остановившимися глазами на то, что осталось от пастыря и ловца душ.

Говорить с ней, пока она находилась в таком состоянии, было бессмысленно. Я просто взял ее за руку и вывел во двор. Там, как и говорила старуха, никого не оказалось. Мы дошли до конюшни, я оседлал лошадь, закинул девушку на круп, и мы тихо, мирно отправились восвояси.

До дома мы с Прасковьей добрались без особых осложнений, если не считать того, что она несколько раз чуть не свалилась с лошади. Пришлось посадить ее перед собой и придерживать руками. К концу пути у нее началась то ли «ломка», то ли «отходняк», даже не знаю, как правильно назвать такое состояние. Вероятно, наркотическое действие пойла, которое она пила, кончилось, и ей стало совсем худо.

Дома меня ждала еще одна неожиданность. Пока я странствовал, Аксинья бросила Ваню. Рында пребывал, что называется, в шоковом состоянии, и рассказывал о своем несчастье, обливаясь горючими слезами. Перед тем, как уйти, гетера попыталась украсть все наши деньги. Ваня застал ее в тот момент, когда она прятала на теле мою мошну. Начались нелицеприятные выяснения отношений, перешедшие в скандал, в ходе которого парень, как водится, узнал о себе столько нелестного, что живи он лет через четыреста, ему бы потребовалась психологическая помощь специалиста. В семнадцатом веке люди, слава Богу, обходись домашними средствами, на все удары отвечали ударами и как-то выживали.

– Я думал, что ей люб, – со слезами в голосе жаловался оруженосец, – а она, подлюка, нас обчистить отела!

– Ну и чем у вас все кончилось? – без особого интереса расспрашивал я, устраивая Прасковью на своих полатях.

– Чем, чем, взял кнут и отходил, чтобы воровать не повадно было! А это что за девка?

– Твоя будущая невеста, – пошутил я, имея в виду влюбчивость паренька. – Выходишь, будет тебе верной женой.

Ваня сначала вытаращил на меня глаза, но они тут же уперлись в новый предмет обожания. Слезы на его очах высохли, он даже как-то приосанился, хотя девушке сейчас было ни до кого, и начал заботливо подсовывать ей под бока одеяло.