— Лошадь плохой. Хороший джигит ездить хороший лошадь! — небрежно сказал степняк.

На такое заявление возразить было трудно. Особенно когда в тебя целится такой классный стрелок. Я сам умею стрелять из лука, но не могу и представить, как можно добиться такой точности, Не дождавшись ответа, он спросил снова:

— Червонец есть?

Все разбойничье наследство было спрятано в камзоле, но куда он делся во время бешенной скачки, я понятно, не знал.

Я как разделся, так и ехал полуголым, а камзол перекинул через лошадиную шею.

— Нет у меня никаких червонцев, — ответил я и, похоже, ответил неправильно.

Кочевник разом потерял ко мне всякий интерес, а это грозило самыми неприятными последствиями.

— Червонец нет, плохо! — назидательно проговорил он и начал натягивать тетиву.

Целился он не в меня, а в землю, но это ничего не значило. Я ему теперь был не нужен, а для подобных людей, человеческая жизнь ровно ничего не стоила, ни своя, ни, тем более, чужая. Я с холодным отчаяньем понял, что он сейчас выстрелит. И в такой смерти не будет никакой патетики. Я даже не успею рвануть рубаху и прокричать что-нибудь возвышенное приличествующее случаю.

— Погоди, я знаю, где червонцы! — излишне торопясь, громко сказал я. Однако он мне не поверил. Тетива все сильнее уходила назад, а над древком лука стрела делалась все короче. Умолять, уговаривать его не стрелять было совершенно бессмысленно, я это понимал, но рот открылся сам по себе. К моей чести, а может быть и со страха, себя судить всегда трудно, невольно хочется выглядеть достойнее, чем на самом деле, я больше не произнес ни слова. Просто стоял с открытым ртом и смотрел на короткую, толстую стрелу ближнего боя с кованным из черного металла наконечником. Степняк тоже ничего не говорил, может быть, давал мне время перед смертью помолиться своему богу или кайфовал от сознания могущества. Не знаю, чем он руководствовался, давая мне помучиться перед смертью, я у него об этом не спрашивал.

«Все, — похолодел я, когда он посмотрел мне в глаза, — сейчас спустит тетиву».

Однако он все медлил, возможно, наслаждался предсмертным страхом, который не мог не увидеть в моих глазах. Чужая душа потемки, тем более такая непонятная и темная.

«Стрелял бы, что ли скорее, сколько так можно стоять», — подумал я и переступил с ноги на ногу.

— Стреляй, что стоишь, — сказал я, кажется, начиная привыкать к собственному страху.

Такое нетерпение заставило его усмехнуться.

— Червонцы есть, нет? — вдруг опять спросил он, когда я уже и думать забыл о каких-либо земных богатствах.

Ответить я не успел. Тетива, зазвенев, почти как гитарная струна, сорвалась с его пальцев, и стрела из опущенного лука больше чем на половину ушла в сухую, твердую землю. Потом он наклонился вперед и, не издавая ни звука, начал валиться мне в ноги. Причем его узкие глаза в этот момент очень широко раскрылись. Я, честно говоря, сначала ничего не понял. Причина была даже не в том, что в тот момент находился в состоянии между жизнью и смертью. Просто все происходящее было как-то нереально. Здоровый человек, только что стоявший перед тобой с намереньем выстрелить в упор, только что интересовавшийся деньгами, вдруг, ни с того, ни с сего, падает тебе же в ноги! У меня даже возникло инстинктивное желание, его поддержать. Я шагнул вперед, и только тогда увидел на спине человека собаку.

Когда появился пес и как он сумел неслышно подобраться к убийце, я не представлю. Это было слишком нереально. В такое можно было бы поверить, если бы дело касалось специально подготовленной собаки, но обычный цепной пес должен был вести себя совсем по-другому.

Между тем степняк продолжал лежать ничком. Круглая лисья шапка, с вделанным в нее, вроде тюбетейки железным шлемом свалилась с его головы, и обнажился бритый затылок в белых шрамах сабельных рубцов. У меня сразу же исчез весь страх, а в членах, как говорили в прошлые века, появилась необыкновенная легкость. Я с интересом смотрел, как пес, удобно устроившись, вытянул вперед лапы и лежал у него точно на середине спины, прижимая ими плечи стрелка и скрыв морду за высоким воротником ватного кафтана.

Я так развеселился, что собрался, уже было отогнать собаку с поверженного противника, но вовремя одумался, и сначала вытащил из-под него лук. С таким оружием кочевник был опасен в любом состоянии. Степняк был так ошарашен, что даже не пытался сопротивляться. Оказавшись при оружии, я приказал псу:

— Полкан, нельзя!

Кажется, он команду понял, но не подчинился, продолжал удерживать поверженного лучника. Мне такое самовольство не понравилось, и я приказал, более решительным голосом. Собаки, вроде бы, больше понимают не слова, а интонацию. Он ее понял, но в ответ только чуть приподнял морду, так что стали видны его желтые внимательные глаза.

— Отпусти его, — примирительно сказал я, но пес не только не отпустил человеческую шею, но в ответ еще и зарычал. Что делать дальше я не знал. Собака явно не хотела подчиняться. Выход был один, оттащить ее силой, но как раз этого я делать не хотел, чтобы самому не быть искусанным. Однако до этого дело не дошло. Когда я опять заговорил с собакой, заметил, как кочевник осторожно шарит рукой по бедру. Пришлось на эту руку наступить и посмотреть, что он такое там ищет. Костяной черенок ножа выглядывал сантиметра на два из специально прорехи в штанине. Пес, скорее всего, почувствовал опасность и оказался умнее и прозорливее меня.