И поэтому часы должны быть разрушены.

– Никаких поцелуев, прикосновений, любви или свиданий. Это достаточно понятно для тебя?

Джулиан не выглядел удивленным. Он был воином: он мог принять любой удар и был готов нанести ответный удар вдвое более сильный.

Это было намного хуже.

Эмма отчаянно хотела забрать слова назад и сказать ему правду, но слова Джема всплывали в ее памяти.

Запрет на любовь не убьет ее. Наоборот, усилит.

– Я не хочу, чтобы между нами были подобные отношения, - сказала она.
– Скрываться, лгать и постоянно оглядываться. Разве ты не видишь? Это губит все, что мы имеем. Это убивает все хорошие моменты нашей связи, как парабатаев, сейчас мы даже не друзья.

– Это не правда.
– Он выглядел больным, но решительным.
– Мы должны скрываться лишь некоторое время, пока дети не вырастут и не перестанут нуждаться во мне...

– Тавви будет нуждаться в тебе еще восемь лет, - сказал Эмма, так холодно, как только могла.
– Мы не можем скрываться так долго.

– Мы можем приостановить это - наши отношения...

– Я не собираюсь ждать.
– Она чувствовала, как он наблюдает за ней, чувствовала его боль. Она была рада, что могла чувствовать это. Она имела право чувствовать это.

– Я не верю тебе.

– Почему тогда я сказала это, если это неправда? Это бы выставило меня не в лучшем свете, Джулс.

– Джулс?
– он задохнулся на слове.
– Ты снова меня так называешь? Как будто мы дети? Мы не дети, Эмма!

– Конечно, нет, - сказала она.
– Но мы молоды. Мы совершаем ошибки. То, что было между нами - ошибка. Риск слишком высок.
– Во рту появился горький привкус.
– Закон...

– Нет ничего важнее любви, - сказал Джулиан странным, отдаленным голосом, словно он вспомнил что-то.
– И Закон не выше этого.

– Это достаточно легко сказать, - отметила Эмма.
– Если мы собираемся подвергнуть себя такому риску, то любовь должна быть реальной и вечной. И я действительно забочусь о тебе, Джулс, всегда. Я люблю тебя. Я любила тебя всю свою жизнь.
– По крайней мере, эта часть была правдой.
– Но я не люблю тебя настолько сильно. Этого недостаточно.

Проще сделать так, чтобы тебя перестали любить, чем задушить свою любовь к кому-то. Убедить, что чувства не взаимны, или сделать так, чтобы тебя перестали уважать.

Джулиан тяжело дышал. Его глаза упорно смотрели в ее.

– Я знаю тебя, - сказал он.
– Я знаю тебя, Эмма, и ты лжешь. Ты пытаешься сделать то, что считаешь правильным. Попытка отдалить меня, чтобы защитить.

Нет, - думала она отчаянно.
– Не ищи мне оправданий, Джулиан. Это должно сработать. Должно.

– Пожалуйста, не надо, - попросила она.
– Ты был прав, в наших с тобой отношениях нет смысла, а вот из моих с Марком отношений могло бы что-то получиться.

Боль расцветала на его лице, словно рана. Марк. Имя Марка походило на наконечник стрелы, который он носил на шее, способный проникнуть в броню Джулиана.

Близко, - думала она.
– Я очень близко. Он почти поверил.

Но Джулиан был опытным лгуном. А опытные лгуны видели, когда другие люди лгали им.

– Ты и детей пытаешься защитить, - заметил он.
– Ты понимаешь, Эмма? Я знаю, что ты делаешь, и я люблю тебя за это. Я люблю тебя.

– Ох, Джулс, - сказала она в отчаянии.
– Разве ты не видишь? Ты говоришь о том, чтобы мы вместе кинулись в бега, а я только что приехала от Рука. Я видела Кита и поняла, что означает жить, постоянно убегая, и платить за это решение будем не только мы, но и наши дети. И мы должны будем забыть о том, кто мы. Я должна буду бросить быть Сумеречным охотником. И это убьет меня, Джулс. Это просто разорвет меня на части.

– Тогда мы придумаем что-то еще, - сказал он. Его голос походил на наждачную бумагу.
– Место, где мы сможем оставаться Сумеречными охотниками. Мы вместе найдем выход.

– Мы не будем ничего искать, - прошептала она. Но его глаза расширились, умоляя ее передумать, изменить решение, сказать что-нибудь, чтобы они снова смогли быть вместе.

– Эмма, - он сказал, сжав ее руку в своей.
– Я никогда, никогда не разочаруюсь в тебе.

Это была ирония, думала она, ужасная ирония, ведь она любила его так сильно и изучила так хорошо, что девушка знала точно, как именно разрушить все одним ударом.

Она разделила их руки и повернулась к дому.