— И Сашей тоже.

— Вот и для меня ты Сашей будешь. У нас про Верховного всякое болтают. И все, что Ягода, Ежов и иже с ними творили, все норовят на него повесить, а каков он сам, толком не знают и узнать боятся. А я, Саша, с ним самим дела имел. С финского фронта, как мы «линию Маннергейма» прорвали, я докладную ему написал.

— Вам, Аркадий Федорович, «Золотую Звезду» Героя дали, из генерал-майоров в генерал-полковники произвели.

— Не сразу, друг Саша, не сразу. Я хоть и не из трусливого десятка, но, признаться, струсил, когда из Выборга, куда передвинули границу от Сестрорецка, окраины Ленинграда, вызов к Самому получил. И всего через день, как осмелился послать докладную со стопкой книг по военно-инженерному делу. Наглость имел, его вроде как в ученики свои зачислить. Поскольку прочесть за такой срок эти книги невозможно, решил я, что вызван на расправу за дерзость и неуважение к вождю. Кого в ученики посмел брать! Была б Ежова воля, не коротали б мы с тобой полетное время за болтовней.

— И как же? Что же было?

— Так вот слушай, — тихим голосом предложил Хренов.

Званцев боялся проронить из-за гула моторов хоть слово. Но такова был его натура, что в нем сразу же заработала фантазия, и он представил себе все, как было, словно сам присутствовал там…

Хренов на военном самолете ночью, в назначенное время явился к Поскребышеву, неизменному секретарю товарища Сталина. Тот сразу пропустил его в святая святых — кабинет вождя. Генерал застыл в дверях навытяжку, разглядывая строгое убранство кабинета, с тяжелым письменным столом, с разноцветными телефонами. Рядом — журнальный столик с кипой знакомых книг, посланных вместе с докладной запиской. Длинный стол совещаний примыкал к письменному. Сейчас за ним сидели люди, лицом к Сталину Хренов лично мало с кем был знаком из этих людей.

— Знакомьтесь, товарищи, — сказал Сталин, вставая, — это генерал-майор Хренов, Аркадий Федорович. Прорвал инженерными средствами «линию Маннергейма», сравнимую с неприступной «линией Мажино».

Сталин вышел из-за стола, оказавшись одинакового с застывшим Хреновым роста, жестом предложил тому сесть на свободный стул у дверей, сам, заложив руку за спину, мягкими шагами прошел вдоль стола, всматриваясь в лица приглашенных. Вынув из-под усов коротенькую трубку, сказал:

— Я собрал вас здесь, товарищи, чтобы обсудить арию беглого монаха Варлаама в корчме. Из оперы «Борис Годунов».

Общее молчание было ответом. В ожидании Сталин затянулся трубкой и, выпустив дым, насмешливо сказал:

— Вижу, никто не помнит, а мне запиской своей и книгами, мной прочтенными, наш генерал напомнил.

Все обернулись к смущенному Хренову. Ни о какой оперной арии он не писал, а книги были сугубо специальными, чтобы так молниеносно прочесть их, надо обладать редким даром фоточтения, когда достаточно взглянуть на страницу, чтобы она запечатлелась в мозгу. Едва успеешь книги те перелистать.

Сталин был доволен общим замешательством и, пряча в пышных усах усмешку, произнес:

— Я вам напомню, как беглый монах низким басом поет: «Как во городе то было во Казани. Повелел молодой царь подкоп рыть под крепостные стены и закатить туда пороху сорок бочек. А злы татарове по городу похаживают, на царя Ивана да поглядывют. А тот велел пушкарей сзывать, а пушкари-то — зажигальщиков. И тут ухнуло, словно небо рухнуло. В брешь в крепостной стене воины бросились, воины русские, богатыри все с мечами да алебардами. Полегло злых татаровей сорок тысячей. Сорок тысячей и три тысячи. И перешла злых татаровей Казань-столица под власть царскую».

Сталин затянулся трубкой, глядя на недоуменные лица членов Политбюро, потом продолжал:

— Вот вам пример инженерного искусства на войне, — Сталин остановился около Хренова и выколотил трубку о спинку его стула. Затем неспешно произнес: — И генерал-майор Хренов предлагает создать Главное военно-инженерное управление Красной Армии и воевать так, чтобы врагов злых полегло «сорок тысячей и три тысячи». Вот и хочу послушать вас. Будем нашу армию перестраивать на инженерный лад? — Сталин сел на свое место и трясущимися пальцами вскрыл коробку «Герцеговина флор» и, разламывая папиросы, набивал табачными крошками трубку, зорко поглядывая на своих слушателей.

— Перестраивать Красную Армию, вводя еще одно управление, еще одно бюрократическое препятствие? Против этого нас Ленин предупреждал, — первым подал голос Ворошилов. — Мы оккупантов от Антанты с их инженерной выучкой из страны прочь выгнали. Отборное образованное царское офицерство в дым разгромили с одними винтовками да красным знаменем в руках. Да пошлите вы тучей сжатую в буденновский кулак Конармию против любой железки или бетонного сооружения с туалетами. И побегут оттуда тараканами инженерные выученики. Дух Красной Армии нам нужен и преданность вождю, а не управления с просиженными стульями.

— Правильно говорит Клементий Ефремович. Победы Красной Армии — это победы духа, — поддержал Ворошилова бритоголовый маршал Тимошенко, нарком обороны. — Если солдатами овладевает страх и паника, то никакие сооружения и ватер-клозеты не помогут. Штаны менять придется И страх такой всегда внушала кавалерия, со времен Aлександра Македонского.

— Верно указывает товарищ нарком! — топорща усищи, вступил Буденный. — Конь — он верный боец, ни бензина, ни смазочных веществ или запасных деталей ему не нужно. Подножный корм да овса немножко. Ну, а подкопам казанским он не помешает. А управ пения новые вроде ни к чему. Даже Главного конно-хвостного управления Красной Армии.