Мы поняли, что это наш сосед, и жить мы будем втроем. Постепенно завязался неторопливый, ленивый неинтересный разговор. Сидеть, закрывшись в комнате, уже не хотелось. Все трое мы выбрались во двор, приткнулись на скамеечке. Вечерело. Где-то в стороне проходили по своим делам люди. Совсем рядом, у натянутой волейбольной сетки носились совершенно взрослые парни в спортивных костюмах. Они прыгали, лупили по мячу, громко выдыхали с хохотом и довольно улыбались. Больше половины из них было чернокожих негров. Но даже такая небывалая экзотика не развлекала. Какие же они довольные - эти волейболисты. У них уж точно всё в порядке!

Наш новый сосед томился не меньше нас. (Имени его я так и не узнал, а фамилию свою он упомянул скороговоркой в каком-то пересказе эпизода из своей жизни, и больше не повторял). Потом лениво намекнул, что неплохо бы сейчас, для настроения... Намек не встретил особого сочувствия и очень скоро мы пошли устраиваться на ночь, так как, к тому же, заморосил дождь.

С утра мы тихонько вдвоем поднялись и, говоря шепотом, на цыпочках выбрались из комнаты. В ней не осталось уже ничего привлекательного. В путь, на метро, до самой станции "Курская". И здесь наши пути разошлись. Витька потопал на курсы, а я, как только увидел вокзал, обрадовался ему, как дому родному. Скорее на электричку и к мамочке! Под родное крылышко.

На курсы я больше не ездил, в общежитие тоже. Родители молча переварили напрасно выложенные шесть рублей, хоть это для них была совсем не маленькая сумма. Но все-таки в этом, самом престижном по тому времени, общежитии "Сокол" мне пришлось побывать еще два раза.

Первый раз через неделю. Мы оставили, кажется, там в залоге паспорта за какое-то имущество. Приехали, как и прежде, в паре с Витькой. Наш сосед сидел, обложившись учебниками математики и, как мне почудилось, обрадовался. Задал какой-то вопрос по тригонометрическому уравнению. Витька взял ручку, быстро расписал в тетрадке, как это делается. Парень из Донбасса тут же подкинул нам другие примерчики. Торопясь, мы их поделили между собой, и каждый на своем листе накатал общий ход решений. Сосед погрустнел, несмотря на то, что оставался жить в комнате полным хозяином. Но мы только пожали плечами и откланялись. Больше я с ним не встречался.

А второй раз состоялся гораздо-гораздо позже. Приезжал я с главным инженером МГУИЭ (так называли теперь МИХМ), и в качестве главного механика того же МГУИЭ по вопросам канализации и отопления. Хоть общежитие и прежде никогда не выглядело праздничным и парадным, но теперь его было трудно узнать. Оно испытало все прелести приватизации и арендации.

Как, впрочем, и весь институт. Характерным исключением был корпус А, который на тот момент принадлежал банку. Но остальные выглядели очень жалко. Мину приличия соблюдали лаборатории и кафедры, хоть и они казались постройками замка спящей принцессы. Тихие, темные, безлюдные - такие, какими замерли лет восемь назад. И только бледными тенями двигались уцелевшие преподаватели. Эти были всё те же, что и в годы нашего ученичества, так что напоминали блуждающие верстовые столбики, вдоль неумолимой дороги времени. Единственный раз мне удалось войти в исследовательскую лабораторию кафедры Процессов, которую я запомнил всю в шуме, звоне металла, сверкании разноцветных лампочек, резких запахах, перекличках молодых оживленных голосов, трезвоне телефонов. Теперь я обошел все восемь отсеков и в единственном углу наткнулся на аспиранта, тихонько пилившего дюралевый уголок...

Мне, видевшему за эти прошедшие восемь лет, как на пустом месте взрастают до небес, а потом в одночасье рухают целые фирмы с миллиардными (по тем деньгам) оборотами, было дико застать в неприкосновенности всё те же лица. Я-то думал, что не встречу и памяти о них, и не столкнусь ни с одним знакомым!

В отличие от тихих кафедр все хозяйственные помещения и территории выглядели, как республика Советов после Гражданской войны. Мрак и безлюдие, ржавчина, а порой сырость с плесенью, и всё, что только можно, завалено хламом выше человеческого роста, а на открытых площадках через металл пробивается двухметровый бурьян. Такая же поросль, но помельче и погуще, по трещинам потемневших стен. Изъеденные трубы, концы оборванных кабелей, разбитые розетки и выключатели, лишь кое-где уцелевшие лампочки. Казалось, что прошло не меньше пятидесяти лет, либо пронеслась дикая орда, а выжившее население скосил мор и голод.

И вот теперь Михайлов, Мучкин и Бредихин прилагали судорожные усилия, чтобы кровооборот в МИХМовских зданиях не замер навсегда, и по мере своих слабых возможностей разгребали завалы. Год я участвовал в этом неблагодарном труде. Потом, как и в середине восьмидесятых, снова пришлось закрыть институтскую дверь навсегда. Снова идти на производства, строить цеха, тянуть трубопроводы и кабели, запускать подстанции и котельные. Этим я занимаюсь и по сей день....

Хотя, прошу прощения, я вспоминаю не о себе, и даже не об институте, а просто об его общежитиях. Сокол, как верно нас просветила комендантша, не допускал до себя студентов младших курсов. Смирял он свою серо-крылую скромную гордость исключительно для иностранцев. Или к ним приравненных, так как жизнь без исключений не бывает.

Где же мыкались первокурсники, особенно те, кто указал в заявлении, что в общежитии не нуждается? Частично могу судить на примере нашей группы. Игорь Родохлеб жил в Балашихе у двоюродной сестры. Серега Усенко сумел договориться с родителями Коли Александрова и пока обитал у него. Затем перебрался к тетке, которую называл Софи. Уся вообще тяготел к вычурным именам. Александрова он называл Микола, Синявскую - Ирэн, своего друга Ивана - Вано и т.п.

Не могу сказать, где обосновались Рая Зубцова или Наташа Чужинова, но Татьяна Болденкова ездила по первому времени на метро до станции "Библиотека Ленина" и дальше на юго-запад, а потом они вдвоем с Лариской Серегиной катались в Бирюлёво. Вопрос с общагой порой приобретал гнусную черную окраску. Наталья Дабижа, от которой деканат требовал выписаться со своего местожительства, была вынуждена бросить учебу. А ведь нужды не было, ей же не предоставляли при этом никакого общежития. Я лишь помню, что она снимала жилье в месте, до которого нужно было довольно долго добираться электричкой. И ведь училась она неплохо. Графика же на черчении была такая, что придира Рязанский подписывал ее чертежи не глядя. А Пучев - нудный Милимитер, только поводил глазами и цокал языком. А вот не пощадили, не вошли в положение, выперли девчонку. Говорили, что потом она стала художницей.

На фоне таких проблем, неурядицы всех нас, выходцев из райцентров вокруг столицы, выглядели детскими обидами. Те нуждались в общежитии, а мы только хотели его иметь. Но, тем не менее, на первых порах все пытались обосноваться в каком-то непременно московском жилье. Я квартировал у тетки на самом юге мегаполиса. Дальше только лес и Кольцевая. Потом ко мне присоединился и Виктор и, пока тетя нас терпела, мы жили вместе. Хотя ездить было не ближе, чем до родного дома. А, поди же ты, в Москве! Только постепенно мы осознали, что куда проще - на электричку и на обжитое, пригретое место. К пяти доехал, по дороге еще и выспался, и никаких забот.