Осталась фотография. Безлюдная улица в лучах раннего рассвета. Вдали круглая станция метро. И вот они, мои однокашники, которые расстались самыми последними. Наташа Савина, Рая Зубцова, Галя Пугачева, Таня Болденкова и Лариса Серегина. А рядом Женя Якоби, единственный из группы, сумевший остаться джентльменом. Каким собственно он и был всю жизнь.

Часть 2 Группа

Итак, в августе 1974 мы стали студентами.

Тот драматичный день, который не раз с надрывом расписывали разные авторы - день вывешенных списков - я почти не помню. Как и особых волнений. Мы с Калитеевским Витькой заскочили в МИХМ ближе к вечеру, а до этого покупали в каком-то магазине мясо. За ним, в основном и ездили в Москву. Да и о чём было волноваться? Во-первых, ничего уже не поправишь. И во-вторых, а это главное, количество набранных баллов говорило само за себя. А еще больше - предварительные списки отсеянных за двойки. Они были настолько огромны, что казалось: где же те, кто всё-таки остался в институте. Хватит ли их на все студенческие места?

Первое собрание в актовом зале показало - хватит вполне! О-го-го еще сколько. В этой толпе я пытался угадать - а где же среди них те, с кем вместе мы теперь будем учиться. Нет, куда там! Единственный, кто всё-таки обозначился и застрял в памяти - Юрка Терентьев, и тот из-за приметного свитера в крупную контрастную полоску на спине и на груди.

Впрочем, главное, что я тогда стремился уяснить из речей, выступлений и болтовни - что такое курс, поток, факультет, семестр, кого называют деканом, а кого ректором. Это было несложно, зато очень интригующе и необычно. Ведь таких слов я еще не слыхал ни в школе, ни дома. Хотя, откровенно говоря, на первых порах все эти словечки представляли собой исключительно декоративный антураж. На самом деле ректора МИХМа - Н.И. Басова, в его благородной сплошной седине - я впервые чётко увидел уже на 3-м курсе, а деканом нашего, органического, факультета до самой весны считал Глебова, не подозревая, что он только заместитель. Уж больно властно он распоряжался в деканате. И первую нахлобучку, той же весной, выдал мне и Маслову тот же Глебов.

В общем, так оно и получалось в реальности. Для среднего, ничем не запятнанного студента главными официальными лицами института остаются преподаватель ( на время текущего занятия ) и, конечно же, староста. Вот уж кого нельзя не знать и на всю жизнь не запомнить. Все прочие михмовские "начальники" практически живут лишь грозными - золотом по черному - табличками соответствующих кабинетов.

Старост нам представили на следующем собрании - уже не курса, а потока. И не в торжественном зале, нет, просто в тесной переполненной аудитории. Это значило, что начались повседневные будни. И здесь же, что по-своему также символично, нам, с моим дружком Витькой, уже не досталось места, чтобы сесть рядом, как это было до сих пор буквально на всех беседах, собраниях и даже экзаменах. Что ж делать! Я приткнулся возле парня, которого запомнил по жесткой темной шевелюре еще в библиотеке, где мы сегодня получали учебники. Витька сел по другую сторону прохода, рядом с круглолицым, невысоким, но очень солидным пареньком.

Стали зачитывать списки по группам. Старост представлял лично Глебов. Первая группа! Вот ваш староста! Поспешно вскочил какой-то худощавый, светловолосый. Он выглядел очень смущенным, по-моему даже покраснел. Имени этого молодого человека я не помню, вернее, просто не разобрал - было шумно. Впрочем, пробыл он в старостах и группе недолго, а на его место из комсоргов передвинулся Осипов, он же Сусик.

Вторая группа! Одаряя всех любезной улыбкой, с места поднялась приятная блондинка с нежными щечками. Огласили третью группу...

К концу ее списка я сидел в легком шоке. Витькина фамилия прозвучала, моя нет! Значит, мы теперь не просто с двух сторон прохода. Нас развели по разным группам. Я смотрел, как с удовольствием раскланивается вправо-влево староста группы номер три - кудрявый здоровяк Киреев. А припоминалось совсем другое. Когда-то, перед началом первого класса меня определили вместо "Б" в "А". Но тогда рядом была решительная мама, мы тут же пошли выяснять, и меня переписали в нужный класс. А здесь надо идти самому. Только стоит ли? Глебов не зря начал с того, что предупредил: " Не ходите просить - переведите меня в одну группу к моей подруге Анечке". Этот грозногласный мужчина явно не шутил.

Тем временем зачитали четвертую группу. Глебов объявлял важным тоном:

– - Старостой будет старшина второй статьи...

Надо же! Я хмыкнул, иронически подморгнул соседу. А он вдруг взял и поднялся в полный рост. Это и был старшина второй статьи Жумаханов, который потом, на втором курсе, задалбливал капитана Гашенко статьями из корабельного устава. Вовка Кощеев любил величать его по отчеству - Александр Валиханович, а сам он представлялся в компаниях скромно и просто - Царь Пятницы.

Прозвучала наконец и моя фамилия, я был зачислен в пятую группу. А вот и наша староста - Наташка Савина. На устах застывшая улыбка, смотрит вытаращенными глазами, словно удивляется : это кем же мне теперь командовать? Впрочем, скоро мы ее зауважали. Она легко находила общий язык с каждым, прекрасно умела составлять расписания экзаменов, так, чтобы сессия проходила полегче и без особых задержек. В красавицах Наталья не ходила, но была в ней какая-то живительная обаятельность. К концу учебы мы даже слегка, по-братски, ревновали ее к парню, которого между собой называли "узкоглазым". (Это прозвание не носило никакого расового смысла или оттенка - для этого не было оснований. Просто, нам хотелось так выпендриться).

Шестая и седьмая группы мелькнули как-то стороной, среди охвативших мыслей стало не до них. И в самом конце собрания привстал и помахал всем рукой круглолицый парень, сидевший по ту сторону сразу за Витькой. Был это староста последней - седьмой группы Коля Фредов. Так мы с моим закадычным дружком оказались в разных группах, но зато сразу между двух старост. Впору было загадывать последнее желание.

Впрочем, дружба наша на этом не окончилась. Мы по-прежнему приезжали одной электричкой, на лекциях, которые читали всему потоку, садились рядом. Более того, даже одевались одинаково - в черные костюмы. Порою и рубашки из одного и того же Ногинского ситца. Объемистые вместительные рыжеватые портфели - и те у нас были похожи. Правда, я свой любимый портфельчик проспал года через три в последней электричке, а Витькин жил долго-долго, пережив все потрясения, падения, взлеты, революции, катастрофы и кризисы. Может быть, он и сейчас еще жив.