Потому-то, на первых порах, все эти трудности было проще обойти. Прямо от проходной, вдоль пешеходного тротуара тянулся железный заборище. Был он из толстенных прутьев и метра три высотой. А прямо за ним - тихий просторный двор, пешеходные дорожки и подальше - подковка жилых зданий. Забор никто никогда не охранял, это составляло, так сказать, чисто символическое препятствие. Перелезть его молодому двадцатилетнему парню - раз плюнуть. Главное - не обращать внимания на смешки прямо за спиной, по тротуару-то идут прохожие и остановка автобуса рядом.

Так мы и проникли на Стромынку в тот первый памятный вечер. Виктор, правда, неудачно изогнулся, и одна из штанин лопнула по шву. Но ерунда! Ван тут же заглянул к знакомым за ниткой и иголкой, и они там похихикали вместе, что заплачена очередная, но не последняя жертва забору. Зато потом чудесный вечер с жареной картошкой и соленой рыбой (добыча других жильцов комнаты). А по ночному времени страстная игра, и уже не в надменный преферанс, а в снисходительный покер. Подальше от искушения, подальше от этих коммерческих игр!

И наконец, все-таки Измайлово. То самое общежитие, в котором я не был ни разу. Но здесь я опять неточен. Приходилось мне в нем бывать, и, причем, целую неделю. Хотя объект этот еще не назывался : "Общежитие Измайлово". Была это недостроенная коробка, в которой шли работы по благоустройству десятого этажа. Может быть, на других тоже что-то шло, но мы трудились именно на десятом. Лазили наверх по заляпанной, замусоренной лестнице, принимали в окно раствор и носилками таскали в коридор на цементную стяжку. Коридор был (или казался) узеньким, комнаты - тесными, а высота, сквозь незастекленные окна - головокружительной.

Мы: Женя Якоби и я, работали в компании с ребятами из группы Димки Зыкова. Что делали девчонки, не помню, может быть сгребали из комнат строительный мусор. По всей видимости, мы были единственная студенческая бригада, потому что в другом конце коридора непрерывно маячила темная неподвижная фигура. Фуражка, военный плащ, сапоги. Несколько шагов по коридору в нашу сторону, разворот, и массивный силуэт слегка удаляется.

"Подполковник следит за вами!" - подначивает один из строителей. "А может быть за тобой?" - шутят женщины, его собригадницы. "Да мне-то что, я и сам полковник", - отвечает шутник, а лет ему - двадцать пять, не больше. За кем следит подполковник - неясно, поскольку не подходит и ничего не говорит. Может быть, крутится просто так: для порядка и дисциплины.

Мы уже привыкли, что и на овощной базе, и на картошке к нам приставляют военщиков. Почему же им не быть и на стройке? Никто ведь из нас еще не подозревает, какую стезю избрал себе Гуркин, и какая его поджидает на этом поприще слава. Но это всё потом. Прежде, чем превращать общагу в казарму, ее надо было достроить.

Единственный раз мы услышали громовой голос Гуркина, в тот день, когда на строительство прибыл представитель комитета - В.Э. Маслов, собственной персоной. Сейчас я даже удивляюсь, как спокойно и без обид мы с Женькой встретили Маслова в таком непривлекательном качестве. Всё равно в наших глазах он в первую очередь оставался Володькой, нашим соучеником и сотрапезником. А комитет комсомола - что ж, каждый старается, как может. Зато другая группа не была столь лояльна. Они осведомились у Маслова, как там поживает Миша Москвин, не хочет ли и он сюда приехать. Разговор шел в комнате, где мы ожидали, когда крановщик подаст очередную бадью с раствором. Маслов ответил что-то девчонкам с дежурной улыбкой, посмеялся собственной шутке. Потом оставил портфель с документами и не спеша зашагал в сторону Гуркина, который продолжал стоять столбом на прежнем месте.

Пошел раствор, застучали лопаты, мы взялись за носилки и совсем уже не слышали, что там такое говорит Маслов Гуркину. А потом вдруг, поверх всего этого рабочего шума - голос-труба: "Да комсомол привык бросаться словами!". Видим, быстро трусит в нашу сторону Маслов, следом медленно шагает Гуркин, затем разворачивается, и на прежнее место.

Володька раскрыл свой "дипломат", выхватил из него курточку. Скинул пиджак, облачился. "Брюки есть какие-нибудь?". Как ни странно, кто-то нашел ему брезентовые штаны. Для себя приносили, что ли? Мы, помнится, с Женькой стали его даже отговаривать, мол, чего это ты вдруг, брось! "А пусть не говорит на комсомол!". Подхватил носилки, штук пять отнес. Всё, стоп, бадью выработали. Маслов выглянул в коридор: Гуркин отлучился по какой-то надобности. Мы немного постояли, поболтали. Вдруг Володька повернул к себе руку с часами, досадливо хмыкнул и стал собираться. Ему, оказывается, еще в райком поспеть надо. Ну надо, так надо!

Вернулся Гуркин, на этот раз он подошел к нам. "А где секретарь? Нет? Вот! Все вы такие!". Кто поднял брови, кто вздохнул, кто пожал плечами и отвернулся. Тут снова подали бадью, и работа пошла сызнова. Подполковник зашагал на свой пост.

И таким манером всю неделю. Ночевал я у Женьки. Дом, старая прочная пятиэтажка, в которой он проживал со своими чудесными дедом и бабушкой, стоял в соседнем дворе. Так что и потом, бывая у своего дружка в гостях или по делу, я бросал взгляд на общежитие, к постройке которого мы тоже приложили руку. А обитали в нем уже представители нового поколения михмачей. Им, как говорится, и карты в руки...

Но для полного завершения воспоминаний, я вернусь к Соколу. Признаюсь, слукавил, говоря, что побывал там только два раза. Был и третий.... Заключительный выпускной день нашей студенческой жизни. После ресторана, те, оставшиеся, из нашей группы, кто еще не разъехался по домам, приехали в общежитие. Так вот и случилось, что моя институтская жизнь оборвалась на том самом месте, с которого стартовала пять лет назад. Судьба в своей прихотливости описала круг.

Хотелось расстаться тепло, по-домашнему. А вышло сухо и скучно. Еще за несколько часов до последнего расставания я вдруг ощутил весь холод слова "никогда". В ресторане к нам первыми подошли прощаться Зина Малиновская, Лариса Смирнова и Лена Сидорова. И до меня вдруг дошло, что их я больше не увижу. Никогда и ни при каких обстоятельствах, сколько бы я еще не прожил на этом свете. И этот холод уже не отпускал. Не хотелось ни веселиться, ни шутить, ни, даже, разговаривать. Тоску не могли разогнать никакие проверенные средства. Они только отняли последние силы.