Павший отпихнул мою руку, нахмурился, отвернулся. Он был столь напряжён, и я думал, что он испуган, раздражён, и уже даже приготовился ликовать, как нечто тяжёлое опустилось на мою шею. Аэлирн глядел на меня строго и внимательно, смотрел, как я оседаю на мостовую. Перед глазами плыли тёмные пятна, подкатывала тошнота, но что-то внутри меня сопротивлялось подкатывающему обмороку, яростно и дико. Я даже чувствовал, как оно скребётся о мою грудную клетку, точно собиралось сломать её изнутри и выбраться наружу. Приговаривая что-то успокаивающее, Павший присел рядом со мной, обнял, поглаживая по голове.

– Всё в порядке, – тихо проговорил он возле моего уха, затем поцеловав его. – Всё в порядке.

И следующий тяжёлый удар пересилил меня. Глаза закрывались сами собой, а я всё смотрел на пляшущее пламя, и оно уже не казалось мне таким родным, как всего несколько минут назад, но от него исходило тепло. И смерть. «Гори, – из последних сил подумал я, обмякая в объятиях Аэлирна.»

Твоя душа в моих руках

Замрет, как мышь в кошачьих лапах,

Среди тумана не узнает меня,

И ты на годы и века

Забудешь вкус, и цвет, и запах

Того, что есть в переплетениях дня.

========== Когда вершится месть ==========

Как можно призрачной мечтою греться,

И спать спокойно, глубоко дыша,

Когда от боли в клочья рвётся сердце,

И жаждой мести сожжена душа?

Хотел бы я спокойным сном забыться,

Посметь смеяться и мечтать посметь,

И чтоб на розовом рассвете птицы

Хотя бы пели не про смерть!

Звуки заполняли пустое, глухое сознание постепенно, вливаясь в него ленивой, густой жижей, заполняя собой всё вокруг. Сперва это были ласковые, порывистые завывания ветра, следом слуха моего коснулся шелест травы и листвы – упоительный, нежный, наполняющий грудь свежестью. К ним примешивались тихие шепотки людей вокруг, глухой, дробный стук копыт. И новый, незнакомый звук, который был совсем близко – низкий, гулкий перезвон. Вырвав своё сознание из мглы, приоткрыв глаза, я уставился в загривок своего коня, который с радостным фырканьем пытался жевать ухо соседа-скакуна. В голове ворочались литые, чугунные шары, такие же, казалось, раскачивались в груди и животе, сплющивая органы. Взгляд мой упал на предмет, который прежде мне видеть не доводилось. Крепкая, широкая цепь тянулась от моей шеи к рукам, раздваиваясь там и оплетая руки ледяными обручами. Сплав был мерзким, я чувствовал это. Изо всех сил напрягая вялое сознание, взывая к магии, я чувствовал себя так, точно по мне ездит не больше, не меньше – асфальтоукладчик, запряжённый слонами. Но силы всё же робко, неохотно отозвались, зазвенели, а затем рассыпались мелкими, тусклыми искорками.

– Бесполезно. – Раздался голос рядом, и я с трудом поднял голову, чувствуя, как нестерпимо болит шея.

Аэлирн покачивался рядом в седле, поглядывая на меня краем глаза, но не поворачиваясь. Весь его вид пропитался лютым холодом зимнего утра, я был уверен, что если прикоснуться к его коже, то можно либо примёрзнуть, либо оставить изморозь. Белоснежные его волосы были подобраны в высокий хвост, оголяя кожу со свежими следами на ней – точно кто-то вздумал задушить его или сломать тонкую шею. Плащ его покоился на седельной сумке, и светлая туника едва ли скрывала его тело. Но всё же было в этом соблазнительном образе нечто, что настораживало на меня. Он не улыбнулся даже уголком губ, не поинтересовался о самочувствии или произошедшем – молча осуждающе смотрел на меня с таким видом, точно ждал чего-то.

– В чём дело? Почему я закован? – с трудом разлепив губы и повернув пересохший язык, всё же выдавил я. – И во что? Куарт, ну и мерзкий сплав!

– Двимерит, серебро, полынь. – Коротко и резко отозвался Павший, теперь глядя только на дорогу. Элиаса у него под боком я не наблюдал. – Ты стал опасен, дорогой. Именно поэтому остаток пути ты проведёшь в цепях.

– Да как ты смеешь? – ярость вспыхнула в груди, обожгла горло и язык, но тут же улеглась, оставив меня абсолютно обессиленным, точно сдувшийся шарик. И вместо эмоций осталась лишь выжженная дыра, заставив низко опустить голову. – Что со мной?

– Надо полагать, Джером не оставил тебя без сувенира. – Уже более охотно отозвался Аэлирн, но тепла в его голосе стало больше ненамного. – Скорее всего, это простенькое, но весьма мерзкое проклятие. В конце концов, пока твоя месть не свершится, ты всего лишь ходячий труп с большим магическим потенциалом. А некроманты очень любят играть с такими опасными игрушками. Пока он жив, пока жив Джинджер, я не смогу снять с тебя эти оковы.

– Но почему? Это несправедливо, – я канючил, как ребёнок, а чувствовал себя и того хуже. Ребёнок с температурой и зверски болящим зубом. Мне хотелось заплакать, забить руками и ногами, высказать всё, что я думаю по этому поводу. Но единственной проблемой было то, что я ничего не думал. Мне было плевать, что они думают и хотят, желают. В крови жглась раскалённым огнём жажда: исполнить предназначение и, наконец, умереть. Если хорошенько подумать, то смерть не так страшна, как её рисуют. Ты уходишь в иной мир, отличный от нашего абсолютно всем. Нет мыслей, чувств, желаний. Это было моим истинным спасением. Что может быть лучше абсолютной пустоты, холода, небытия? – Аэлирн, я не смогу.

Павший поднял на меня взгляд. Ледяной, обжигающий, спокойный. Он чувствовал то же, что и я, понимал, но у него была совершенно другая цель. Аэлирн едва слышно вздохнул, но звук этот резанул по моему слуху, впился гнилыми когтями в моё существо, и огромных сил стоило не закричать. А как хотелось! Заорать, чтобы все услышали. Чёрт с ним, с пониманием! Его бы добиться у единственного, самого важного человека, попытаться донести до него свою душу. Но всё разбивалось о единственный вопрос: «Где здесь смысл?» Возможно, он был прав. Как никогда! Но мне отчаянно хотелось, чтобы меня поняли, чтобы со мной согласились. Необъятное, непомерное желание. «Ты – тот, кто сможет понять, согласиться. Ты и никто более. – Шептал внутри проникновенный голос в самое ухо, разбавляя своим ядом идеал моей мечты. – Им нет до тебя дела, им плевать. Они хотят лишь уюта для себя, правильного для себя. Какое им дело до твоих низких желаний?» И я рыдал навзрыд, впивался мыслями в свою грудь, чтобы вытащить безмолвное сердце, показать им всем. В груди горела ярость, стремление отомстить, показать им всем, что я что-то могу. Пожалуй, последнее было даже ярче мести. И оттого мне было худо. Хотелось выблевать собственные мечты, порывы, вырвать их из себя, все чувства, оставив лишь элементарные позывы – есть, пить, спать, размножаться. Мне хотелось, чтобы меня любили, хотелось угодить тем, кого я сам любил, хотелось нравиться им. И в те мгновения, как никогда ясно, я понимал, что это не принесёт своих плодов. Они хотят удобств себе. Должно быть, любовь – желание отвергнуть себя и сделать лучше для них. «Если Джинджер не убьёт меня, я сделаю это сам. – Ясно пронеслось в мыслях, пока я впивался пальцами в луку седла и пытался успокоиться.» Злость горела ярко, горячо, вместе с ней зажигалось отчаяние. Из горла вырвался жалкий хрип, вместе с ним – всхлип.