Сегодня среди принесенных яств, мне приглянулись чуть переспелые финики и традиционно распространенное местными чуть кисловатое с терпким вкусом восточное лакомство. Название его я никогда не мог запомнить, но никогда не отказывался от него, если выпадала возможность.

По неписанным законам в этой стране, любая женщина заслуживала заботы и уважения. Поэтому я не мог не только оставить свою спутницу на этот вечер голодной, но и не смел даже начинать свою трапезу без нее. Попрание этого правила могло грозить мне не только телесным наказанием, но в особых случаях и смертной казнью. Хотя за наложницу наказание вряд ли могло быть тяжелым, но все же я старался относиться везде и всегда с почтением к законам и обычаям других народов.

Поэтому, несмотря на несмолкающее недовольство моего желудка, я накинул помимо уже одетых штанов рубашку, и вышел на балкон. Снаружи уже давно в свои права вступила ночь и над безмятежным силуэтом спящих домов повисла огромная бледная чуть красноватая луна. Красный оттенок этой звезды, царицы окутывающей тьмой каждый вечер этот город, был обычным явлением при столь жарком удушающем климате.

Сзади в покоях послышались шаги. И через мгновение я уже снова сидел на высокой подушке, сложив ноги под себя, и наслаждаясь, наконец, принесенными яствами. Моя незнакомка тоже не стала отказываться от столь запоздалого ужина.

— Я хотела выразить свою благодарность за Ваше приглашение, господин, — тихо промолвила она и слегка наклонила голову в знак признательности.

— Меня зовут Микаэль. И мне будет приятно, если ты меня будешь так называть, а не этим безличным обращением.

— Обычно я не узнаю имена. Большинство знатных и богатых особ предпочитает не рассказывать совершенно ничего о себе, — ответила девушка с явным удивлением в голосе.

— Я иностранец, меня никто не знает здесь, — заметил я, горько усмехнувшись.

Моя гостья улыбнулась, — Это да, — ответила она, хотя явно поняла, что дело обстояло не только в этом.

— Меня можете называть как угодно.

– Разве у тебя нет настоящего имени?

— Есть, но я не могу его произносить вслух, а писать я не умею. Поэтому имена мне придумывают другие.

— Сделай исключение хотя бы один раз. Придумай сама, какое тебе по душе, может и ненастоящее, только более живое что ли.

— Кали.

— Странный выбор. Я ни разу не слышал это имя. Оно ведь не восточное?

— Оно не из этих мест. В нее верят в тех землях, о которых здесь слышал далеко не каждый, — улыбнулась она, — Это имя носит многоликая мать всего сущего — жестокая и темная богиня смерти.

Я громко рассмеялся. Она сама и не понимала сейчас, как иронично это выглядело. Оказывается, этой ночью я встретился с той, кого так сильно ненавидел, и даже не смог понять этого. Но это немного странно вообразить, что смерть может иметь тоже женское обличье.

— Я никогда не думал, что смерть предстает в женском образе, — ответил я, засомневавшись.

— Смерть всегда женщина. Ведь это понятно, лишь женщина может даровать жизнь, и ее забрать. Она устанавливает порядок в нашей жизни, распространяя свои законы абсолютно на всех.

— В той стране, откуда я родом, верят, что жизнью может распоряжаться только единый бог. И он точно не женщина, — заметил я.

— Неужели женщины не могут иметь божественную сущность?

— Нет, конечно. Они слишком слабы по природе, легко попадают под чужое влияние более сильных и влиятельных. И ни один мужчина не стал бы продавать свое тело, — отрезал я, явно пытаясь уязвить самолюбие этой странной женщины, которая даже сейчас отвечала мне так, будто давно уже не утратила все свое достоинство.

— Вы правы, господин, — ответила она и тут же замолчала, продолжая смотреть на меня взглядом, который из заинтересованного сменился презрительным, плохо скрываемым его обладательницей.

Но только ли ко мне было это презрение? Или ко всем мужчинам, которые ставили себя выше женского пола, а тем более того низшего слоя, к которому принадлежала моя собеседница? Как часто бывало среди падших женщин в любой стране, последние ненавидели всех тех, с кем вынуждены были проводить свои дни и ночи. Но разве не сами они виноваты, разве не так коварна и безжалостна женская натура, что не заслуживает никакого другого к себе отношения?

И снова внутри меня сковала невыносимая ненависть к себе, к ней, к этой маленькой и душной комнате, к этому городу, даже ко всему жестокому миру, где я был вынужден существовать, хотя давно уже утратил всякое желание и смысл жить.

Этот презрительный взгляд, эти глубокие темные, будто стеклянные глаза навстречу, то единственное сейчас, что так предельно честно выражало мои чувства. С вновь подступившей к горлу злобой я сбросил с себя рубашку, и с животным остервенением распахнул халат на ней и впился зубами в обнажившуюся грудь.