Я провожу эту ночь со смертью, в яростной попытке омертвить остатки того живого, что еще осталось во мне.

========== II ==========

Ты снова вся в белом. Держишь меня за руку, нежно целуешь и повторяешь раз за разом, что ты только моя. И я улыбаюсь тебе, мое сердце это только ты. Нежность, одна только нежность.Твои руки ласкают мое лицо и ты целуешь меня, лишь на мгновение замирая своими губами с моими. Тепло твоего дыхания — это как глоток воздуха, как-то, что заставляет меня существовать только здесь, только сейчас. И я не закрываю глаза, я хочу видеть каждую черточку твоего лица, чувствовать своими руками изгибы твоего тела, проводить рукой по тем его местам, от прикосновения к которым я вздрагиваю с замиранием внутри. Мои руки холодеют, а ты все больше согреваешься, все больше делишься со мной своим теплом, и все также смеешься от того, что мое волнение, мое желание так странно проявляется в ледяных руках. А я ведь так этого стыдился раньше. Но только не с тобой. С тобой это было тоже проявлением моей любви. И твое тепло, твой жар он недолго оставлял меня безучастным. Твой жар, словно огонь, от которого я мог согреться, раствориться в нем и жить, будто то единственное состояние, при котором можно выжить. И я, правда, не мог надолго оставаться без этого огня, лишь он давал мне силы и смелость жить, быть счастливым.

Этот огонь, что в конечном итоге, не только мог согреть, но и спалить всё вокруг, уничтожить, оставив пустоту оставив лишь боль. Нижние складки твоего платья загораются небольшими искорками огня, а через мгновение — все замедляется, и ты вспыхиваешь вся и превращаешься в единое пламя. Пламя что растекается разъедающей кислотой во мне, от которой я начинаю захлебываться и задыхаться, выкрикивая в ужасе твоем имя — это мой вечный зов, который уже не будет услышан. Крик, который утонет в этой удушающей мгле моей непрекращающейся ночи.

Это мой сон. Счастье и боль одновременно, в одном месте и в одно время. Эта отвратительная на вид жидкость заставляет меня хотеть видеть этот сон день за днем. Наверно, меня уже можно назвать зависимым.Сначала ведь был только морфий, как лекарство от мучащих меня головных болей, теперь же дозы опия в чистом виде. Но все-таки надо признать, с каждым новым вдохом все тяжелее выдерживать наступающее после этого похмелье. Виски давит, как тисками, в глазах светящиеся пятна и круги, тошнота, отвращение к еде — словом, мерзость и в теле и в душе. Но разве можно даже при такой цене отказаться от этого?

Если можете сказать на это утвердительно, то вы никогда не чувствовали, никогда не видели того, что так глубоко скрыто под всеми этими обычными масками, слоями, наростами каждой человеческой личности. Но лишь однажды увидев эту правду, вы бы не смогли отказаться от этого. Не мог и я.

Наркотик скрашивал мое одиночество, когда оно становилось совсем мне в тягость. Это было не так редко, но я старался не проводить все время в опьяненном состоянии. Счастье, которое я мог испытать в эти минуты, все же доставляли мне, как я снова повторюсь, и обжигающую боль, а это было мне под силу вынести далеко не всегда.

Прошлая ночь стала тому доказательством. Я не смог остаться один и пошел против своих принципов. Хотя, не думаю, что общение со столь низко падшей женщиной можно считать за человеческое общение. Я не видел в ней ничего, кроме грязи. С кем же, как не с такими вот ничтожествами мне теперь иметь дело, если я сам не лучше. Путь в благородное общество мне все равно заказан.

Кали уже давно ушла, не забыв прихватить с собой неплохую часть своего заработка. Ни я, ни она не проронили потом больше ни одного слова. И раздавшийся стук закрываемой двери в полнейшей тишине был как-то даже устрашающе непривычен. Вставать сразу же, мне не хотелось. Но чем дольше я лежал, тем быстрее ко мне возвращались мои привычные мысли, а это значит, что нужно было себя чем-то все же занять. С трудом, но поднявшись, я слегка размял свои затекшие мышцы, сделав несколько отжиманий и не одеваясь, проследовал в душ. Ледяная вода беспощадно ударила по моему телу, вызывая непроизвольный озноб и вместе с тем и чувство небольшого облегчения.

Завтракать не хотелось, да и, зная по себе, на голодный желудок я порой себя чувствовал даже намного лучше. Я надел чистую рубашку, на которой не хватало пару пуговиц, натянул все еще валяющиеся у кровати штаны. Дотронулся до подбородка, уже порядком поросшего щетиной. Кажется, я не брился уже неделю. Но думаю, это подождет точно до завтра. Сейчас у меня были более важные дела.

Усевшись за свой стол, который был весь усыпан какими-то бумагами, огрызками перьев и растекшимися чернилами, я выискал из всего хлама слегка запачканное чем-то коричневым и помятое, но при этом нераспечатанное письмо. Оно было мною получено вчерашним утром. Но лишь прочитав написанный на нем аккуратным почти каллиграфическим почерком адрес, я тут же смял его, решив, что точно к нему не притронусь. Я знал, от кого было это послание, и поэтому не хотел даже знать его содержание. Как он посмел писать мне? И как узнал где я?

Но сегодня любопытство взяло верх над остальными чувствами. Повозившись несколько минут с сургучной печатью, я раскрыл выпавший оттуда листок бумаги. Он был аккуратно сложен в несколько раз, и весь исписан тем же до безумия аккуратным почерком. Ни одного пятна, ни единой ошибки или кляксы. Я пробежал глазами несколько первых строк. Этого было достаточно, чтобы суметь понять всю суть послания.

Мне было сообщено о смерти моего дяди. Без полагающихся при этом слов сочувствия, только обезличенные факты. Пятница, 30 октября. То есть больше недели назад. Инфаркт и мгновенная смерть. Ничего необычного в его возрасте. Тихий и спокойный конец, умереть в своей постели среди близких тебе людей.

Нет, с последним я, конечно, ошибся. Рядом с ним не было никого. Все близкие люди отвернулись от него. Там в тот момент с ним мог, должен был находиться я. Но ведь в это самое время, я как трус, находился на другом конце света, упивался своим стыдом и скорбью и продолжал возносить себя на пьедестал, где можно было смотреть на все ненавидяще-презрительным взглядом. К чему мне какие-то метания, желания, стремления обычных людей. Их обязанности заводить семью, ходить каждый день на изматывающую и тягостную или легкую, но нечестную работу, стараясь при этом что-то из себя выдавить, достигая каких-то карьерных успехов. А по выходным обязательно ходить или самим устраивать приемы, так сказать быть вхожим в достойное высшее общество таких же ничем не примечательных людишек. И эти обязательно требуемые нормы приличия, эти непрекращаемые обсуждения всех и вся, хотя точнее можно было бы сказать осуждения.