– Ааа!
– крик отчаяния рвет мое горло; сила отвращения швыряет меня к фаянсовому умывальнику. Он бел, как страх. Меня рвет молоком и страхом. И сквозь мучительные рвотные резиновые судороги, сквозь слезы я вижу: больничный двор, колодец двора и там, на его дне, те, кто не пожелал добровольно выполнять Постановление о Всеобщей Стерилизации № 260300/20. Я вижу человеческие обрубки в бетонированном мешке - вижу сломанные, как игрушки, судьбы в рвотной попытке жить.

Потом успокаиваюсь: времена не выбирают - в них живут. Я обнимаю любимую и единственную и мы падаем на мятые простыни. Страх смерти возбуждает необыкновенно и мне кажется, что мы любим друг друга вечность. Потом лежим в тряпьях простыней и я смотрю на потолок. Он тоже по цвету белый.

– Прости, родной, - теплое дыхание.
– Мы все сошли с ума. Мы сами выбрали этот путь. Но мы будем любить, чтобы не происходило.

– Нет.

– Что? Не будешь меня любить?

– Не буду, - и перевел взгляд с потолка на живую ткань любимого лица.

– Почему?
– удивление.

– Потому, - отвечаю, - что мне сегодня исполнилось тридцать три года.

– Что?!
– отшатнулась.
– Нет!
– прошептала.
– Нет!
– сказала. Не-е-ет!
– закричала и от ужаса прикусила губу, и её провизорская кровь окропила обманчивую чистоту нашей жизни.

Почему же так переживала моя любимая и единственная девушка? Все очень просто - все, кто достигал возраста Христа были обязаны пройти операцию на мозге в интересах государственной безопасности. Такое решение было принято на весеннем референдуме, а народное волеизъявление есть основа национальных интересов, объявила группа военных, называющих себя ДИКТАТом.

Поспешные операции по лоботомии частенько приводили к трагическим результатам. Больницы были переполнены теми, кому неудачно пытались стереть память о недавнем прошлом, когда люди были свободны и счастливы.

– Не делай этого, - просила моя любимая.
– Я не хочу, чтобы ты был идиотом.

– А что делать? Ты же знаешь, кто не выполняет Постановление, тому делают стопроцентную лоботомию, - напомнил я.
– Даст Бог, мне повезет.

И вот я уже в районном пункте Стерилизации. Обшарпанное здание, обшарпанные коридоры, обшарпанные люди в них... Старенький врач встречает меня с радостью:

– Все будет прекрасно, молодой человек. Сегодня мы освободим вашу память от лишней информации.
– И хихикает.
– И вы почувствуете себя другим человеком.

Я смотрю на белый кафель ординаторской, на кушетку с липкой клеенкой, на металлический отсвет хромированных инструментов и прошу:

– Доктор, а нельзя ли это сделать завтра.

– Завтра?

– У меня концерт вечером. Я - дирижер оркестра.

– Голубчик, какая может быть сейчас музыка?
– удивляется врач.
– А Постановление? Вы хотите, чтобы я его нарушил?

– Я понимаю, доктор...

– Если что, из меня последнюю душу...

– Обещаю - буду после концерта!

– Какие могут быть концерты?
– задумывается старенький врач.

– Клянусь!..

– Не нужны мне ваши клятвы, - отмахивается.
– Все клянутся, - с тревогой посмотрел в окно, - кому не лень.

– Это мой последний концерт, - защищаюсь из последних сил.

– Матушка жива?

– Да, конечно, - вру я.

Старенький доктор подходит к умывальнику, пускает воду, потом манит меня пальцем к себе. И я иду к нему, доброму сатрапу. Иду, потому, что живу надеждой на чудо.

И оно происходит - и наступает вечер. Я стою за дирижерским пультом, за моей спиной темный зал. Он практически пуст - слушатели пришли, но их очень мало, их почти нет. (Какие могут быть концерты?)

И тем не менее мои руки живут, и летит в свободном полете над пюпитром моя дирижерская палочка. Волшебная палочка. И звучит великая музыка, и будет она звучать пока есть надежда. Но есть ли эта надежда? Я знаю, она есть, потому, что несмотря ни на что мой оркестр играет. Они играют, мои коллеги! Я вижу их родные лица, свободные лица свободных людей. Мы побеждаем всякий раз, когда собираемся вместе, чтобы играть. Пусть зал безмолвен и мертв. Пока есть музыка, есть и мы, сопротивляющиеся агрессивной посредственности.

Но взвизгнули тромбоны, но заплакали скрипки, но вскрикнули флейты. Я вижу тряпичные испуганные лица оркестрантов. И оглядываюсь: по проходу зала шли гвардейцы - они шли несокрушимой, бронированной стеной. Свое оружие несли, словно фанфары - бравые фанфаристы режима.

– Всем стоять! Руки за голову!
– командовал офицер, точно явившийся из моего сна.

– Извините, - поклонился я.
– У нас есть разрешение на этот концерт.

– Пид-д-драс - это раз!
– рявкнул человек с лицом удавленника.
– А два: скажи - "кар-р-раул"!