Ну да ладно, утешаю себя, не я придумал этот мир и даже не я первым начал боевые действия, но если они начались, то отступать некуда: мы все стоим на последней ступеньке, после которой начинается замусоренный подвал, где пытают окровавленные тушки наших душ, потравленные сахарным гексогеном.

Дверь в общий коридор была приоткрыта. Вместе с теплым домашним запахом у истомленной пыльной лампы плавали сновидения.

Женщина в джинсах и майке встречает меня на пороге, как обеспокоенная мать встречает гулящего сына. На миловидном лице Александры легкие следы поспешного грима цвета сочинских чайных роз. А в уголках её влажных глаз таилась иступленная страсть...

– Наконец-то, проходи, - и буквально затянула меня в квартиру.
– Я сейчас, Дима.

– А я торопился, - топтался на мраморных плитах маленькой прихожей, чувствуя, как мой навоженный агрессивный запах рвется в чистое пространство комнат, заполненных джазовой мелодией.

– Что?
– крикнула из спальни.

– Того, - застеснялся, - меня бы постирать. Пахну как ковбой из Майями.

– Ты был в Майями?

– Не был я ещё там, - забурчал, - пока, - расшнуровывал армейские ботинки.
– Говорю, пахну как пастух.

– Кто труп?

– Какой труп?

Это называется двое, он и она, поговорили в четыре часа утра под горячие ритмы негритянского джаз-банда из вышеупомянутого Майями.

Эх, оказаться бы сейчас под пыльными североамериканскими пальмами, чтобы греть мамон у мирового океана и не думать о любимой сторонке, где происходят странные события, похожие на бесконечную ночь длинных ножей. Да нет, черт возьми, нельзя в Майями! Кто тогда остановит кровавую резню здесь? Патетично? Возможно? Что не мешает мне чувствовать себя причастным к новейшей истории.

– Так о каком трупе речь?
– появилась Александра с банным полотенцем и, чуть поморщившись, сказала: - Все же я тебя пополоскаю...

– Как енот-полоскун полощет рака, - вспомнил зоологический мир, чтобы очистить его от песочка, а потом слопать за милую душу, да?

– Ага, - радостно ответили мне и облизнулись

Вот за что люблю дам, так за их непосредственность. Хотя, как известно, женщины делятся на дам и не дам. В первом случае, они дают сразу, а потом берут все, включая и святую душу, во-втором - тоже самое, но с играми в собственную святость.

– Живым я отсюда, кажется, не выйду, - вздохнул, переступая порожек ванной комнаты.

– Не бойся, выйдешь, - засмеялась Александра.
– Давай-давай, не стесняйся.
– Открыла кран, тиснула в руки флакон с пеной и под шум воды вышла вон: - Ныряй, я сейчас...

Ванная комната походила на монументальное произведение искусства, созданное по индивидуальному заказу. Даже не верилось, что такое можно пристроить в панельном доме. Мрамор черный-мрамор белый, позолота ручек, огромное зеркало и главное: похожее на морскую шлюпку "джакузи" со всеми удобствами для помыва. Унитаз цвета "глотка нового дня" (это я про кофе) напоминал царский престол, на который было страшно сесть.

Я почесал затылок: что делать? Оскорблять такую красоту своим ароматным телом? Однако делать нечего - корытце ванны заполнялось озерной, казалось, водой. Вылил туда содержимое флакона и, стащив трусы, заступил в шлюпку "джакузи", в которой задымилась пена. Эх-ма! Жизнь наша! Омоем тело и душу, чтобы после грешить, не так ли, сержант?

В теплой воде почувствовала себя, как космонавт в невесомости: было легко и приятно. Как мало надо для счастья - плыть в озерном пространстве нашего неустойчивого бытия и ни о чем не думать. И о чем можно думать, если находишься в полной безопасности. Так, наверное, чувствует себя ребенок в юрте маминой утробы. Хорош-ш-шо!

– Не уснул, - вошла Александра с подносом в руках.
– Коньячку для душевного уюта?

– Можно, - и поднял маленький бокал, на донышке коего плескалась жидкость, настоянная на французских холеных клопиках, о которых я и сказал.

– Какие ещё клопики, - возмутилась гостеприимная хозяйка, - коньячок на родных мухомориках.

– Ну, тогда другое дело, - притворно успокоился я и произнес тост. За твои глаза, похожие на карельские озера.

– Нет, - не согласилась, - у меня глаза, как патовый лед айсбергов.

– Как это?

– Айсберг таит, да?

– Так.

– А внутри него хранится этот патовый лед - синий-синий...

– Ну?

– Что ну?
– передразнила.
– Красиво же.

– Не знаю, - пожал плечами, - не видел. А карельские озера видел.

– Ах ты, противный, - и шлепнула ладонью по воде.

– Может лучше выпьем, - вскричал, отплевываясь от мыльных брызг, - ... и что-нибудь, кроме шампуня!

– А-а-а, - махнула рукой прекрасная женщина.
– Гуляй, рванина!