– Так всё было?

– Да, - коротко ответила она, но, потом, добавила, - если бы не ваши люди, я бы замёрзла насмерть.

– Так уж и насмерть?
– усомнился Паламарчук.

– А вы сядьте голым на мотоцикл и покатайтесь на морозе. Да, ещё сутки поголодайте в подвале.

– Голой?
– оживился Николай Николаевич.

– Так точно, - подтвердил я, - возили девушку совершенно без одежды, связанной. Фашисты, одно слово!

– Совсем охуели, - пробормотал поражённый Паламарчук, - гхм, извините. В общем Мария...

– Александровна, - подсказала девушка,

– Да, Мария Александровна, вам нужно будет написать, как всё было.

– Написать - что?
– ледяным тоном спросила она.

– Как всё было, кто, когда, при каких обстоятельствах вас, гхм, привёз в деревню, что было здесь. Про незаконное лишение свободы напишите, ну и про, гхм-гхм, про то, что потом... случилось. Всё подробно, ничего не скрывая, как на исповеди.

– Вот я и спрашиваю - что мне писать?
– опять спросила Маша.
– Как назвать документ? Исповедь?

– Кх-х!
– подавил смешок Паламарчук, что я счёл хорошим признаком. Возможно, у нас есть шанс.

– Считайте, что пишите объяснительную, - подсказал ей Крысин.

– На чьё имя?
– продолжала допытываться Маша.

Коли сурово посмотрели на меня. А я-то чего?

– Маш, - решил я, всё же, чуток разрядить ситуацию, - напиши просто - я, такая-то, такая-то, настоящим сообщаю следующее. А сверху оставь место для "шапки".

– Так пойдёт же?
– это уже вопрос к Паламарчуку.

– Угу, - кивнул он головой, - и ты тоже, Константин, пиши.

– А я уже, - сообщил я, - вот.

И достал из командирской сумки-планшета, положенной мне по статусу, несколько листов бумаги.

– Ага, - пробурчал Николай Николаевич и снова огладил свои усы, - уже, значит?

– Так точно, - чуть молодцевато ответил я.

– Ты, давай... это, Марию... Александровну проводи к себе, пусть она там пишет, в спокойной обстановке, а мы тут побеседуем с тобой. Ручка-бумага есть?

– Есть, - подтвердил я, - только карандаши.

– Карандаши?
– задумался шеф.
– Надо бы чернилами, но... ладно, пусть пишет так.

Он скривился, рассмотрев, что мой рапорт тоже карандашом написан. Конечно, это создавало некие проблемы в плане исправлений или приписок, но писать чернилами на такой бумаге было натуральной пыткой. Официальные документы, конечно, заполнялись только ими, и подписи ставили только чернилами, но большинство внутренних документов писали вот так, карандашиком.

После того, как я оставил Марию наедине с бумагой и воспоминаниями, Паламарчук приступил к экзекуции. Но, к моему удивлению, проходила она вяло, и все претензии сводились к тому, что я не известил руководство об инциденте. На что я, в общем-то, справедливо, возразил, что не считал инцидент столь значимым, что ради него гонять туда-сюда бронетехнику. Тем более, что мы со дня на день ожидали проверку. Ну а как, в самом деле, я должен был, по мнению боссов, поступить? Прыгать в "Скаут", забирать с собой большую часть отделения и пилить в Вышинский? Другой связи у нас нет, увы.

– Не посчитал он, - пробурчал Паламарчук, - а вот Мамед посчитал! Тут же помчался к Валиду с докладом, Заза аж сам на встречу с Ромодановским приехал!

Во как! Дерьмо уводило в вентилятор?

– И... что на этой встрече?
– полюбопытствовал я.

– Что на встрече, что на встрече?
– забухтел Николай Николаевич.
– Нет, Костя, я не спорю, ты поступил как мужик! Я бы и сам из-за такой ба...э-э...женщины горло бы вырвал. Но надо же думать!

– А я и думал!
– перешёл я в атаку.
– Мне что, помощь ему нужно было предложить? Может, водой её облить, или обрезком шланга отхлестать?

– Ну, ты не передёргивай!
– оборвал меня шеф.
– шлангом! А нос ты ему нахрена сломал? Хотя..., - тут он сжал немалых размеров кулак, - я бы и сам вмазал. Ну а мотоцикл нахрена повредили?

– Так а что было делать, Николай Николаевич? Он встал поперёк дороги, девчонка синяя уже, этому уроду морду в кровь разбили, мы сами без верхней одежды остались. Твари вот-вот набегут, надо было когти рвать, тут уж извините. Он ствол достал - значит враг. И человека надо было спасать!

– Ствол достал?
– насторожился Паламарчук.
– Ты написал про это?

Он забегал глазами по моим каракулям, но, видимо, относился к тем людям, кто может или читать, или разговаривать, два дела одновременно для него уже слишком.

– Написал, написал, - успокоил я шефа, - всё как было. Пусть радуется, что не застрелил на месте, мразь такую.

– Радуется, - снова забурчал Паламарчук, - он-то радуется, но вот что с тобой делать прикажешь?

Ну вот я и дождался! Сейчас начнёт вершиться правосудие в том виде, в каком его понимают в ЧОП "Эгида".

Шеф выдержал, я бы даже сказал передержал, драматическую паузу.