– Темнотища, - он даже кусты перед забором не увидел.
– И луна как назло не вышла.

– Выходной у неё, - Зинка потянулась, сцепив ладони.
– Вот и не вышла.

Стрельников, осторожно придерживая штору одной рукой, посмотрел настенные ходики; те всё тикали и качались: три на них, кажется, стукнуло.

– Всё, цыплёнок, хана - щас опять, зараза, прискачет...

– Ой, да ты что, - испуганно кутаясь в шаль, она поднялась и пробежала к нему.
– Только знаешь, что я заметила?

– Что?

– А что Ваньке легче становится. И спит он лучше в эти часы. Я всё думаю, может он это - помогает как-то, а, Вить?

– Зин, да как оно помогать-то может? Видел я рыла эти в Свистелке - в такие рыла только с ружья по пьяни долбить.

– Да ну тебя... сам он что ли?

Витька опёрся руками на подоконник, и насилу сдавил его пальцами:

– Не выдумывай.

– Так я бы не выдумывала, если б один раз случилось, - Зинка вдруг покраснела; она всегда краснела, когда волновалась.
– Так это ж каждый день теперь - целый вон месяц уже. Злой ты, Вить...

– Ещё бы, побудешь тут добрее с такими рылами, - он пытался хоть что-нибудь увидеть, но над ними, словно занавес, протянулось чёрное небо, на котором ни луны, ни звёзд.
– Это, между прочим, из-за них у Ваньки эта зараза появилась. Они сюда всю эту дрянь притащили, такую, что ни одно земное лекарство не вылечит...

Но вдруг он замолчал и очень сильно, как можно крепче обнял жену. Пахла Зинка свежим облепиховым маслом и собой, разумеется, тоже пахла. Ему стало душно. Он почти неслышно приоткрыл окошко и прислушался. Тихо снаружи: ни собак, ни сверчков, ни ветра - всё равно, что в склепе, и жутко темно.

Целый месяц приходил к ним параллельный... приходил по ночам, когда Выселки спали, взбирался на водяную цистерну возле забора, и, чтобы не шуметь дворовой полынью, прыгал оттуда на крышу, и вот тогда это всё и начиналось. Зинка сразу тогда смекнула, что кашель у Ваньки слабел каждый раз, как оно находилось рядом, но Витька не верил. Всё ссылался на крайнюю впечатлительность жены.

Царит в Параллелях закон: ночь пришла, заряжай ружье да спи в один глаз, а коли по темникам заплутаешь, так и поминай, как звали; хорошо, если отделаешься царапиной, хуже, если какой-нибудь хренью, от которой и сдохнешь, как та собака. Так вот и пропадали самые смелые, а кто боится - себя бережёт. Надумал лесами шастать, будь готов ко всему, а услышишь рёв или чего похуже, так без оглядки лети домой. Есть и туман тут, непростой, необычный, как увидишь, так обходи стороной. Киселём его прозвали в простонародье. Такое, бывало, находили в этих киселях, что и описанию с трудом-то поддаётся. Тянулись они среди прогалин и логов, по равнинам и дремучим лесам, неподвластные ветру и фонарю. Вот такой вот чудо-кисель: редко выскочит из него потусторонняя тварь, осклабится мшистым рылом, и тут же юркнет обратно, завидев первых людей.

Родина киселя это, пожалуй, Двенадцатая - там тебе и гать, гнилая и скользкая, и всякая живность, как наша, так и чужая. Кочки там, говорят, с лошадиную голову, камыш, что стена, чёрный, отдающий трупным зловонием. Был однажды Корнилыч. Приспичило ему, понимаешь, кабана ухлопать, и не где-то, а прямо на топях; ушёл-то целёхонький, а вернулся весь белый да еле живой, кое-как дохромал до Пихтовки, а там его местные отогрели, только спасти не смогли - он уже тогда до ручки дошёл. Всё бредил про каких-то мохнатых: из жижи болотной, говорил, как ночью поднимутся, так вой и закатят. А потом и пальнулся в своём же хуторе.

С тех пор и ходят о Мутноводье дурные вести, одна страшнее другой. Никто туда больше не суётся, в эту Двенадцатую; хотя есть у неё и другая лиходейка-подружка - Тринадцатая, но та уже восточней, за Хребтовиной, и масштабы ужаса в ней абсолютно иные.

Тут-то Витька и услышал эти звуки, от которых сразу бросило в пот, а уши наполнились гулом: снаружи, во мраке, проскрипела цистерна, и оно видно потихонечку забралось на неё и притихло. Вот сейчас, думал он, вот сейчас будет прыгать на дом, аккуратно, тихо, как мышка. Витька знал, что даже если оно прыгнет, то ни подстрелить его, ни увидеть - в такой-то тьме. Да и зачем, в конце концов, стрелять, раз Зинка так реагирует.

Пусть и сегодня посидит, главное, что жрать не просит, и в дом не ломится.

– Чё там, Вить?
– Зинка тоже услышала этот шум.
–  Оно что ли, да?

–  Оно, - шепнул Стрельников.
– На цистерне вон уже...

Скрытое тьмой, оно легко перелетело дорогу, заросший полынью двор, и почти бесшумно шлёпнулось на крышу, когда он крепче обнял Зинку, уткнувшись лицом в её густые, длинные волосы, и вдохнул её терпкий, облепиховый запах. Иногда казалось, что с крыши доносился тихий голос, бормотавший странные, неземные слова. И проклятый кашель вдруг прекратился, точно в горло мальчишки загнали пробку. Только слышно было, как мерно стучали настенные ходики.

Она взяла его руку.

– Ну, - шепнула Зинка.
– Что я говорила.

Витька знал, кто сидел на крыше.

А сидел там бес.

Так прозвали местные этих параллельных; потому верно, что один в один они были, как наши родные черти, только безрогие. Шерсть у них чёрная, как сажа, хари сродни ослиным, хлёсткие хвосты, а глаза страшенные - так и светятся во тьме, что рубины. Тварь эта прыткая, сильная, с каким-то феноменальным чутьем; чёрт если, зараза, не захочет, так в жизни к себе не подпустит ни собаку, ни человека, никакого другого зверя, любую опасность чует нутром и отступает всегда загодя. Ну и на то они и черти, чтобы водиться стаями по глухим уголкам. Бегал однажды Витька в Свистелку, да там и встретил с полдюжины рыл. Появились бесы вместе с Параллелями, а откуда - чёрт их лохматых знает.