И тут вдруг ударила вспышка, яркая, как при ядерном взрыве, и всё внутри него будто сжалось и оборвалось. Далеко в небе, за чёрной стеною леса, словно цветок распустился круг, сплетённый из толстых, пульсирующих нитей: из него, как из лунки, выскользнул огромный, синепламенный ком и с гулом рванул к земле. Пасть повисела, дребезжа как пружина, а потом, проглоченная мраком, исчезла. Когда над лесом пыхнуло зарево, он понял, что шар приземлился: в отблесках синего пламени он увидел, как бес перемахнул кособокую изгородь, старую цистерну, а там, за дорогой, нырнул в промозглый туман.

– Опять!
– он вдруг кинулся к столу, зажёг керосинку и стал одеваться; Витька торопился, как на войну.
– Опять она, сука, упала! Зин, с Ванькой дома запрёшься, поняла!

– Большая, да?!

– Главное, чтоб не в лес!
– едва попадая ногами в штанины, он кое-как нацепил спецовку, схватил со стола фонарик, а со стены ружьё.
– Иначе всё, иначе тут такое начнётся!

– Да не начнётся!

– Ладно, справимся! Ты баньку топи давай! К утру закончим, а там и попаримся!

Из детской вылетел мальчонка в тёплой пижаме и шерстяных носках. Такой же щекастый и белобрысый, как Зинка. Она его тут же схватила на руки, крепко прижав к себе; нос у Ваньки был мокрый и вспухший, и он страшно хрипел приоткрытым ртом.

– Там что, - сказал он.
– Землетрясение?

– А это, Ванька, шарик с неба упал!
– засмеялся Витька, а сам весь дрожал, как под током.
– Мы его щас перекатывать поедем!

Он почти вслепую проскочил к порогу, понимая, насколько страшно выходить наружу; всё внутри перекрутило, по лбу лился пот, и толком не думалось. Но он всё-таки приоткрыл эту тяжёлую капитальную дверь, когда стылая, ночная прохлада ударила по вспаренному лицу.

– Зин, я скоро, слышишь!

Она только махнула рукой:

– Иди ты уже!

– На все засовы, цыплёнок! А кто заломится - в шею гони!

И тогда Витька проворно выскочил наружу и дождался, пока Зинка не заперлась изнутри. Замок и засов - два щелчка, и порядок. Он всегда так делал. И всегда боялся, что после того как отойдёт от дома, она выйдет и будет провожать его с крыльца; снаружи темень, а дальше это проклятое зарево, полыхающее как гигантский внеземной костёр. Хоть бы не на деревья, думал он, а то вся Свистелка к чёртовой матери прогорит, а следом и Выселки, и бог знает что ещё.

Он спускался с крыльца и видел, как в соседних хуторах зажигали керосинки, просыпался народ. Собаки, повылетав с дворов на улицу, отчаянно рвали глотки. Он даже сумел увидеть, как по дороге кто-то пробежал к уралу и ловко забрался в кабину: Кувшинов, а больше некому, только у него ключи от этого монстра.

– Ну всё, - процедил он сквозь зубы, стиснув кулаки.
– Началось...

И тут она завыла... да так, что Витька, дрогнув всем телом, пошёл ещё быстрее.

Этот адский аппаратик, который Сашка врубал каждый раз, когда начиналась очередная байда, работал просто безотказно: хватало минуты такой полифонии, и вся округа, трепеща от ужаса, поднималась на дыбы, а нечисть и подавно неслась наутёк, лишь бы не слышать этот жуткий, пробирающий до костей рёв. Под вой сирены он дрожащими руками распахнул калитку и выскочил на пустую дорогу. Было холодно, дул мокрый ветер, и он поднял воротник куртки и нахлобучил на голову капюшон.

Сирена, погремев, наконец-то смолкла - и с души хоть немного отлегло.

– Вставай, страна огромная, жопы подняли и побежали!
– орал Кувшинов, высунув башку из окошка; стрижка у него была хитрющая: под каре.
– Синюха за Свистелкой грохнулась!
– он вдруг сощурил соколиные глаза.
– Витька, ты?!

– Женщина твоей мечты!

– Какие женщины к чёрту!
– он спрыгнул в стылую грязь.
– Там такая девочка грохнулась, ты б видел, м-м-м, пальчики оближешь! Ты посмотри, как она, сука, полыхает! Маслицем, густо - на четыреста лет!

Они пожали друг другу руки. Кувшинов крепкий, жилистый, сутулый, в годах. Глаза у него острые, маленькие, как бусинки, горят какой-то безудержной силой, и кажется, что всегда он готов, как тот пионер. Семь лет врач, столько же художник, а в остальном - золотой человек. С таким и в бой, и на разговор, и в любую другую жопу не зазорно кинуться. Снесло его на пятом десятке, свалил он в деревенские дали, подальше от людских городов. Стоял Сашка посреди ночи в своём любимом красном свитере, и хоть бы хны. Ни стонов, ни чихов.

– Ну чё, Вить, - сказал он, дымя папироской.
– Бздишь?

– Спрашиваешь!

– Да ты не бзди, потому что всё, что сгорит, не наше, а что не сгорит, спасём, - Сашка, осмотрев дома, перетянул ружьё на плечо.
– Всё, кажись, задрались!

И Выселки проснулись.

Село, считай-то, на восемь дворов: Полумисковы по своим хуторам, Кувшинов и Кузнецов, Федосья и Фадеев, Витька с огородом, а восьмой хутор так - пустовал. Жил там когда-то Богдан, но рубанул его, сука, паскудник. Были, конечно, и другие посёлки, с другими людьми, на других Параллелях, но те далеко.