Но никто этого, казалось, не заметил. Голицын хотел поделиться впечатлением с Карликом.., но передумал, взглянув на его безразлично вылупленный глаз. Тем более, что где-то зазвучала виолончель, фортепиано и голос Шаляпина, певший ту самую "Элегию":

"О, где же вы, дни любви,

Сладкие сны,

Юные грёзы весны?

Где шум лесов, пенье птиц,

Где цвет полей,

Где серп Луны, блеск зарниц.

Всё унесла ты с собой -

И солнца луч, и любовь, и покой.

Всё, что дышало тобой

Лишь одной"...

Виолончель тоже звучала гениально - ходила на низы так - что ком к горлу.

Но корабль двигался дальше, под ручным управлением карлика Бэса. И вот уже проплыла мимо знакомая нам компания, где теперь пел Джон Леннон, а все дружно ему подпевали, выбрасывая вверх руки со знаком vivat.

А дальше, шла одинокая незабываемая фигура Мэрилин Монро, и встречал её там, в солнечном свете, мужчина огромного роста, атлетического телосложения и с охапкой цветов, которые он бросал над головой Мэрилин, и они нескончаемым водопадом осыпали обомлевшую от счастья женщину.

155.

Но вот и она исчезла , утонула в могучем Солнце как полевая бабочка, потому что корабль явно удалялся, и удалялся от этой пылающей невыносимо яркой звезды.

И уставший, ото всего виденного, Голицын уже готовился перевести дух.., как вдруг зазвучала откуда-то такая знакомая мелодия и такие знакомые голоса:

"Заповедный напев, заповедная даль.

Свет хрустальной зари, свет над миром встающий"...

Конечно же, это пели "Песняры"! И как подтверждение этому, там, за смотровым окном, словно из солнечной плазмы, вытягивался лик Владимира Мулявина, с его, так узнаваемыми, как будто полными слёз, огромными глазами и, конечно же - непременными усами, как у запорожского казака со знаменитой репинской картины. Видимо, он тянулся туда, к Солнцу, тянулся и медленно летел. Летел, оставляя за собой песню:

"У высоких берёз своё сердце согрев,

Унесу я с собой, в утешенье живущим,

Твой заветный напев, чудотворный напев,

Беловежская пуща, Беловежская пуща".

У Голицына сдавило горло. Потому что это было близко - это была его молодость. Была его жизнь. Была первая неповторимая любовь. И всё, всё, всё.

Тут же появилась Киска с парящей чашкой чая на блюдце.

– Выпейте горячего чая, Пётр Григорьевич, - мило произнесла она, ставя пахучую чашку перед Голицыным.

– Спасибо, - еле слышно выдавил он, безоценочно взглянув на неё.

И он, казалось, весь ушёл в этот чай - бесконца помешивая его, нюхая и, прихлёбывая.

– Ах, помягчало в грудях, - наконец-то выговорил он, попытавшись даже шутить.
– А куда мы теперь?
– спросил он, как бы безразлично, обращаясь к Бэсу.

– К Земле полетим. К Земле, - холодно ответил тот.

– Какая прелесть, - недоверчиво радостно протянул Голицын.
– К Земле это хорошо. К Земле это здорово. Это то, что надо - к Земле.

/продолжение следует/