– Пишите письма, - бросил шутку Булгаков, уже находясь в полёте.

Растерянный Экзюпери посмотрел на рядом стоящую и мило улыбающуюся Натали Палей.

– Ну конечно, 35-ый год, кто я такой? Корреспондент какой-то французской газетёнки, - словно оправдывался Экзюпери, - а его пьесу.., э... "Белая гвардия" уже играли в Париже.

– Белая гвардия. Пари-иж, - нараспев задумчиво произнесла Натали Палей.

И в это время, сзади них, как-то боком, между огромных струн солнечной арфы протиснулась фигура мужчины, в шляпе и пальто с поднятым воротником.

– Я так и знал, - произнёс мужчина, глядя на Наталью Палей из-за поднятого воротника пальто, - вы и здесь уже с французиком.
– И видно было как выразительные ноздри его чувственно задышали.

– А, Эрих, - едва взглянув на него, отозвалась княгиня, словно они только вчера расстались, - я же вас предупреждала: если со мной рядом нет мужчины, значит его нет вовсе. Значит, я одна и свободна.
– И она захохотала легкомысленным смехом.

– Эрих Мария Ремарк, - как-то грубо произнесла Марлен Дитрих, подняв свои тяжёлые веки на явившегося мужчину, - Здесь так тепло и солнечно, что впору одевать пляжный костюм. А вы напялили на себя зимнее пальто. Хотите выглядеть парадоксальным?

– И эта тоже со своим французом, - брезгливо заметил названный Ремарк, имея в виду седовласого обаятельнейшего Жана Габена.

– Или вы до сих пор несёте на себе вину всей немецкой нации, как траур? Как это чёрное пальто?
– не успокаивалась Дитрих.

– Вы хотите поразить меня своей холодной безжалостностью, но это для меня уже не новость, как вы понимаете.

– Стараюсь соответствовать той, которую вы описали в "Триумфальной арке", - покачала бёдрами Марлен.

– Хочу спросить пока есть возможность, - заговорил обаятельный Жан Габен.
– Господин Ремарк, почему Гитлер приказал сжечь ваш роман "На Западе без перемен"? Ведь вы с ним воевали в одних окопах 1-ой мировой и оба солдатами.

133.

– Потому что он стал фюрером, а я писателем, - не задумываясь отвечал тот.
– Мне нужно было рассказать правду тех самых окоп, с их кровью, кусками разорванного человеческого мяса, грязью и вонью. А ему нужны были победные марши для бесконечных помпезных парадов. Это же ясно.

– За что мне нравится эта голова, - постучала Дитрих согнутыми пальчиками по лбу Габена, - что в ней не задерживается ничего лишнего.

– Не спеши, дорогая, - одним только взглядом остановил он Марлен, - я это к тому, что в 31-ом роман был выдвинут на Нобелевскую премию, но был отклонён Нобелевским комитетом. Так может быть, думаю я, если бы роман стал Нобелевским лауреатом в 31-ом, его не посмели бы жечь в 33-м. Или во всяком случае, большему числу граждан стали бы ясны истинные намерения их фюрера. А то они все твердят, что они не знали.

Жан Габен говорил на своём французском, своим завораживающим спокойным голосом, и словно в тон ему, оркестр Миллера заиграл медленную красивую мелодию из своего репертуара.

– Жа-а-ан, - интимно произнесла Дитрих, обвив его шею руками, и поведя его в медленный танец, - ты помнишь весну 43 года,.. Северную Африку?..

– Конечно, - ответил Габен, - она примчалась прямо в расположение нашей танковой дивизии, - обращался он почему-то ко всем, - и была уже одета в форму "Сражающейся Франции",.. но наши танки уже были на всех парах,.. и мы пошли в атаку.

– Да-а, - по прежнему интимно протянула Марлен, - я провела на фронтах три года. Целых три года. А когда вернулась в Голливуд,.. Голливуд меня забыл. С киношной карьерой было покончено.

– Но зато, Америка наградила тебя Медалью Свободы, Франция Орденом почётного легиона, - успокаивающе произнёс Габен, перехватив инициативу ведения танца.

– Конечно!
– вдруг громко воскликнула Марлен.
– Вот они, награды Марии Магдалены Дитрих!

И она так изящно и ловко открылась, что все увидели как сверкнули два ордена, с красно-голубыми лентами, на груди её бального платья.

А в голове Голицына, вдруг, возникла русская песня, которую пел задушевный Марк Бернес: "Враги сожгли родную хату" сгубили всю его семью"... И тот самый куплет:

"Он пил солдат-слуга народа,

И с болью в сердце говорил:

"Я шёл к тебе четыре года,

Я три державы покорил"!

Хмелел солдат, слеза катилась,

Слеза несбывшихся надежд.

А на груди его светилась

Медаль за город Будапешт".

И сдавило горло, и подкатили слёзы к глазам.

– Кстати, о парадоксах, - воспользовался паузой Ремарк, - роман, который жгли по приказу Гитлера, я писал на квартире безработной танцовщицы Лени Рифеншталь.

– Которая тоже оправдывалась, что ничего не знала..

– Я не оправдывалась, - раздался громкий голос, наступивший на незаконченную фразу Марлен Дитрих. И из водоворота солнечной плазмы вылетела, с брызгами, словно её выплюнула эта чавкающая плазма, Лени Рифеншталь.
– Я не оправдывалась, я отвечала на вопросы тех бесконечных комиссий и судов!

Встряхнула свою короткую причёску Рифеншталь, освобождаясь от огненных брызг.

134.

– Да, - продолжила она, - когда в сентябре 39 года, в Польше, я увидела как наши солдаты убивают простых жителей.., я тут же написала в соответствующую инстанцию Рейха. Но до этого я ничего подобного не подозревала. Гитлер всегда говорил о мире, о процветающем будущем Германии, и мы все видели как выправлялась немецкая нация, как становилась она на ноги. Да! Я с восторгом приняла предложение фюрера снять фильм о его партии. Идея была грандиозна и заманчива. А я была всего навсего режиссёром, и должна была снимать кино - это моё призвание. И я сделала это! Сделала вдохновенно и с полной отдачей творческих сил. И не мне ли рукоплескала Европа, вручая приз за лучший документальный фильм на Международном кинофестивале в Венеции 1935 года и золотую медаль на Всемирной выставке в Париже в 1937 году?! Съели?! Смотрите не подавитесь. Ауфвидерзеен.