— Что ж, премного вам благодарен, — кивнул полковник.

— Так как насчет Пинат? — спросил Берни.

— А что насчет нее?

— Вы не хотите вернуть слониху?

— Что за вопрос? — удивился Драммонд. — Но надо смотреть в лицо фактам: слоны не приспособлены к выживанию в пустыне.

— То есть она уже погибла?

— Господи, мне бы очень хотелось, чтобы оставалась надежда.

— Она застрахована?

Драммонд рассмеялся.

— Жизнь цирковых животных не страхуют.

— Ах вот как.

Подкатила мототележка с типом, одетым почти так же, как Драммонд, и тоже дымившим сигарой.

— Втихаря тренируешься, проныра.

Драммонд взял мешок с клюшками и повернулся к Берни.

— Это бизнес, сынок. На следующей неделе я встречаюсь с новым дрессировщиком, а самое позднее к весне мы обзаведемся новым слоном. Представление должно продолжаться. — Он залез в тележку. — Спасибо за урок.

Когда тележка тронулась с места, я услышал, как тот, кто приехал за полковником, спросил:

— Что за урок?

— Он будет тебе дорого стоить, — ответил Драммонд, и оба рассмеялись. За ними тянулся шлейф сигарного дыма. Берни смотрел им вслед, пока тележка не скрылась из виду.

— Двести двадцать! Какие же это двести двадцать, — пробормотал он. Кто-то оставил у соседнего дерева мешок с клюшками. Берни взял одну, установил на колышек мяч и ударил. Бам! Дзинь! Вот это да! Так высоко и с таким жужжанием! Мяч взмыл вверх и понесся вдаль: над кустами, над песчаной ловушкой и прудом, над лужайкой с флагом, над деревьями, над забором за дорогу, где и пропал.

Мы поехали домой. Я прихватил с собой мяч; если честно, то не один. Мячи для гольфа небольшие — в пасть можно одновременно упихать удивительно много.

Вот мы и дома. Берни наполнил мою миску водой и пошел в спальню. Я немного полакал и последовал за ним.

— Ненавижу спать днем, — проворчал он, ложась прямо в одежде на кровать. Повернулся на бок и стал возиться с будильником. — Придавлю часок, не более. — Напарник откинул голову на подушку и закрыл глаза. Я же был не в настроении заваливаться на боковую — хотелось прогуляться в каньоне, поиграть в «бросай и лови» или хотя бы быстро пройтись по улице. Но Берни выглядел очень уставшим и у него на лбу снова появилась зигзагообразная борозда — может, у него что-то болит? Я вышел из спальни, скользнул в коридор и посмотрел в боковое окно: там был Игги — в своем боковом окне. От возбуждения, что увидел меня, он подпрыгивал, стукаясь передними лапами в стекло. Игги славный малый. Я тоже поднялся на задние лапы. Игги начал тоненько, пронзительно тявкать — ав-ав-ав; его голос выводил из себя всех соседей, разумеется, кроме нас. Я ответил ему лаем, но тут же подумал о Берни и заткнулся, ну если не совсем, то почти заткнулся. Затем за спиной Игги появился старик Парсонс и что-то ему сказал — готов поспорить, велел прекратить тявкать и убраться от окна, но Игги продолжал лаять, подпрыгивать и вилять куцым хвостом. Мистер Парсонс исчез, затем появился опять. Э, да он принес жевательную косточку и очень даже большую. Помахал ею у Игги перед носом и ушел. На этом кончилось все тявканье, подпрыгивание и виляние хвостом — Игги немедленно бросился за стариком. Как же мне захотелось такую же жевательную косточку!

— Чет, успокойся, — послышалось из спальни.

До меня донеслось негромкое эхо лая. Неужели моего? Ой-ой!

Я подошел к входной двери, немного покружил и улегся. Затем встал и снова выглянул в боковое окно. Никакого Игги. Не иначе трудится над косточкой. Опять захотелось залаять, и я чуть не сорвался — был совсем близок к тому, чтобы сорваться, — но успокоился и прислушался, как там Берни. Напарник дышал глубоко и размеренно. Я прошел по коридору и заглянул в спальню — он лежал на спине, закрыв ладонью глаза, его грудь медленно поднималась и опускалась. Я немного понаблюдал за ним — Берни спал. Мне нравится смотреть, как напарник спит. Скоро он проснется, и мы пойдем в каньон, или поиграем в «бросай и лови», или займемся чем-нибудь еще, о чем я недавно думал, но успел забыть.

Я зашел в кабинет, взглянул на слонов на ковре, и все еще на них смотрел, когда зазвонил телефон. На автоответчике включилась громкая связь.

— По-прежнему не берете трубку? Неужели даже при том что я дал вам задаток, я не могу рассчитывать… Господи, это говорит Марвин. Марвин Уинклман. Позвоните, повторяю, позвоните, как только будет возможность. — Щелчок.

Мне нравятся многие люди, с которыми мне приходится знакомиться, даже некоторые злодеи и бандиты. Возьмите, например, Будлза Кольхауна. Теперь он дробит щебень под палящим солнцем. А было дело, чесал у меня между ушами. Правда, это случилось до того, как он понял, что мы с Берни не принесли ему чемодан золотых монет. Зато чесал очень умело. Ну хватит об этом Кольхауне. Суть в том, что Уинклман, кажется, превращается в одного из немногих людей, которых я недолюбливаю.

Я зашел на кухню и полакал воды. Вода — мой напиток, хотя я пробовал и другие, например, пиво из колесного колпака. Это было в тот раз, когда я познакомился с байкерами. Как же мне понравились те байкеры. Вспоминая, как мы повеселились, я понюхал под столом и нашел несколько крошек. Затем вернулся в переднюю и выглянул в высокое окно рядом с дверью. Ух ты! На газоне появилась белка. Я зарычал. Она, наверное, меня услышала, потому что отпрыгнула в сторону. Но не так отчаянно, как прыгают белки, когда спасаются бегством. Вот те их прыжки мне по душе.

Прошло еще немного времени, и в проулке появился старик Гейдрих с метлой. Он посмотрел в сторону нашего дома, заметил меня и состроил неприятную гримасу из тех, какие умеют делать люди. Кажется, такое выражение лица называется глупой ухмылкой. А затем принялся сметать мусор со своей части проулка на нашу территорию — то есть делал то, что так не любит Берни. Эх, если бы я был на улице, я бы ему показал!

Старик Гейдрих ушел. А через минуту-другую мимо проехал пыльный пикап. В Долине полно пыльных пикапов, и я не очень к нему присматривался, пока водитель не повернулся в сторону нашего дома. Он пристально его разглядывал, а я успел рассмотреть его: нос с горбинкой, длинные бачки, бандана. Вот тогда я залаял — и лаял не умолкая.