Вступая в бой, сомкни, мой милый,

Великодушье с твердой силой!..

Не смей, коль совесть дорога,

Топтать лежачего врага,

И если он тебе сдается,

То и живым пусть остается!

Ему поверив на слово,

Ты отпусти несчастного!..

Поверженных не обижай!..

Чужие нравы уважай!

Учись, мой рыцарь, с юных лет

Блюсти дворцовый этикет,

А также рыцарский устав!..

Вернувшись с боя, панцирь сняв,

Умойся с тщанием, чтоб грязь

От ржавчины не завелась!..

Прекрасным женщинам служи!..

Любя, в любви убойся лжи!.."

С волненьем Парцифаль внимал

И молча, молча вспоминал

Мать, о которой на чужбине

Вслух говорить не мог отныне!..

. . . . . . . . . . . . .

Затем отвесил старцу он

В знак благодарности поклон:

Урок был добрый им получен...

Рек Гурнеманц: "Ты неразлучен,

Сдается мне, с копьем своим?

Но как же ты владеешь им?

А щит как держишь? Нет, по мне,

Висел бы он лучше на стене!"

И старый князь воскликнул: "Ну-ка!

Сейчас поймешь ты, что есть - наука!

На плац! За мной! Сзывайте всех!

Вперед! Борись за свой успех!.."

. . . . . . . . . . . . .

Наш Парцифаль сражался браво:

Колол налево и направо.

В нем, чья рука копье метала,

Кровь Гамурета всклокотала,

И признан был в конце концов

Он самым сильным среди бойцов.

. . . . . . . . . . . . .

И люди на него глядели.

И вот уже в толпе галдели,

Что рыцарь, посетивший их,

И есть желаннейший жених...

Заметим: дочь была у старца.

Сия жемчужина Грагарца,

Как майский день, нежна была.

Увы! Одна она росла.

Ее три брата в битвах пали.[72]

Красавицу Лиасой звали...

. . . . . . . . . . . . .

В Грагарце славном, в самом деле,

Наш странник прожил две недели.

Как бедную Лиасу жаль!

Ее любимый Парцифаль

В Грагарце с нею не останется,

Он к новым похожденьям тянется,

К неведомым событьям.

Супругами не быть им!

Он ощущает странный зов,

Идущий прямо с облаков,

Зов, полный обещанья...

Так пробил час прощанья.

. . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . .

О, горемычная судьбина!

И Гурнеманц, свой рок кляня,

Воскликнул: "Знай, сегодня я

Четвертого теряю сына!.."

. . . . . . . . . . . . .

Но Парцифаль сказал: "Лиаса,

Не плачь и жди иного часа,

И коль того захочет рок,

Я вновь вступлю на сей порог,

Но не с поникшей головою,

А рыцарства всего главою!

Я имя господа прославлю,

Христово рыцарство возглавлю,

И лишь тогда на тебе женюсь,

Если таким я сюда вернусь!.."

...Князь обнял дорогого гостя,

И слезы полились из глаз:

"В четвертый раз бросаю кость я,

Чтоб проиграть в четвертый раз!.."

IV

И дальше скачет Парцифаль,

На душе его печаль,

Пусть добрый им урок получен,

Пусть правилам рыцарским он обучен,

Грызет и жмет его тоска,

Земная ширь ему узка,

А узкое широким кажется...

Одно с другим у него не вяжется.

Как все черно, серо вокруг!

Меж тем пред ним зеленый луг.

В свой красный панцирь он одет,

Однако видит белый цвет

Заместо красного: то разум

Находится в разладе с глазом.

Сейчас герою моему

Все в целом мире ни к чему.

Любовь его томит, и в этом,

Бесспорно, схож он с Гамуретом...

Не зная сам, куда он едет,

Одним живет, одним он бредит

Своею златовласой,

Прекрасною Лиасой...

Сквозь чащу путь его пролег.

Спасибо, конь хоть быстроног

И, видно, так дорогу чует,

Что здесь, в лесу, не заночует

Седок, покинувший Грагарц...

. . . . . . . . . . . . .