— Почему? Не могу, понимаешь.

— Почему?

— Ты сам заговариваешься.

— Мы уже договорились, чтобы я тебя грохнул во втором раунде? Ты должен, должен продержаться до второго раунда, ты понял?

— Зачем? Ибо… ибо я уложу тебя в первом, скажи только:

— В начале, в конце, или в середине раунда?

— Нет, это ты мне скажи в каком углу тебя положить, в Сонькином, или у этого Фрайера?

— Я агент Фрайера, — признался Пар.

— Нет, точно, или ты просто так думаешь? — спросил Катовский.

— Нет, просто уверен.

— Ну, откуда?!

— Знаю и всё. А откуда не знаю. Ну, ты видел, что сейчас он мне подмигнул?

— Сомневаюсь, с такого расстояния это может быть просто аберрация точки зрения. Цвета глаз даже не различить? Он кто вообще?

— А я помню? Тайный агент вроде из Хермании.

— Что говорит?

— Говорит, что всё в его огромных лапах. Ты видел, какие у него лапастые лапы?

— Он, что пингвин?

— Почему? Он как раз наоборот: пишет книги, а на ринге не дерется.

— Тогда думаю, как раз это ему и придется делать, — сказал Кат.

— Почему? — спросил Пар.

— Так, а здесь всё делается через жопу.

— Это да, но может обойдется. У меня же ж здесь больше абсолютно нет покровителей, отнимут ведь всё, что было нажито непосильным трудом, — он заплакал, уронив лицо своё на опустившиеся руки.

— Выпей еще, — сказал Кат-Мяу, и протянул другу, задержавшуюся в его лапах бутыль Хени. — И да: много у тебя было? Завод, фабрика, али может ты был кулаком на деревне у дедушки? Признавайся, фермер, что ли? — и он заржал, как лошадь, которую к счастью сегодня не повели на мясокомбинат. Впрочем, чему тут радоваться, до завтра всё равно не убежать. Дали бы хоть побольше времени на адаптацию к переходу в мир иной:

— Авось Там действительно лучче.

— Да — нет, че-то неохота, страшно, муторно даже как-то. Так бы и жили здеся, если бы побольше везло.

— Это ошибка: нам везет, — сказал Котовский. — Вот сам подумай, что бы было, если бы не сидел здесь, со мной, не рассказывал сказки про золото и бриллианты — лучше друзья тех, кто их умеет хранить, а валялся на ринге в нокауте? Голова — болит, руки-ноги — парализованы, и за всё это не предполагается никаких премий, нет даже выходного пособия.

— Нет, бывают случаи, когда договариваются. Если ты выиграешь, то мне все равно сорок-то процентов отдадут за это избиение, — сказал Пархоменко.

— А мне тогда чего?

— Чего тебе, мало?

— Дак, естественно. В случае проигрыша скажешь, куда дел мол большой Бриллиант Сириус.

— Я не брал.

— Брал, брал, ибо сказано: если не ты, то кто? Больше некому.

— Тогда другая альтернатива, — сказал Парик: — Это наоборот был мой брилик, а ты, да, я теперь вспомнил, ты его у меня и украл.

— Да ты уже перепил, парень, пора, брат, пора тебя лезть на ринг.

Как хговорится: пахать подано — ваша очередь трахаться. Иди, иди, она тебя трахнет, — и Котовский подтолкнул падающего уже с ног друга вперед:

— К славе. Кто был на ринге они и не видели, так только по логике рассудили:

— Кто-то должен быть.

Щепка как раз пошла на Болевой из Стойки. Но какой-то дурак крикнул из зала:

— Болевые из Стойки запрещены, ибо не русский беспредел, а японское дзюдо, возможно, как плюс еще английский бокс, но не мешать же с первым и вторым еще и третье. Я бы этого не понял, — добавил он. Это был Махно, но по своему обыкновению в женском платье, как лучшем способе маскировки, если позволяет личность. Он не мог допустить, чтобы какая-то Питербурхская Актриска переиграла его любовницу и шпионку Нику Ович. А она ее действительно переигрывала.

Более того, некоторые даже кричали иногда из зала:

— Играет, как кошка с собакой. — И даже:

— Как хитрая кошка с глупой собакой. — Более того:

— Как хитрая и злая кошка с тупой и добродушной собакой, не понимающей своей огромной силы.

— Разбудите, наконец, судью, — рявкнул Амер-Нази, она сломает ей руку.

— Наконец ты додумался сказать своё слово, — сказала Агафья.

— Это было надо сказать пять минут назад, — добавил и Оди.

— Так давно? — даже удивился Нази. Но Лева Задов сам уже это понял, и стоял с чашкой горячего дымящегося кофе, но пока что не на ринге, а рядом, и поглядывал, чуть пригнувшись из-под нижнего каната, как бывало делал Георгий Вицин, пытаясь выполнить сразу две задачи:

— И спрятаться, и показать себя, прикрывшись веточкой. — В том смысле, что предъявлял претензию не только на первое место, но и на второе, а именно:

— Я не только Адам, о чем все знают, но и Ева, напрасно претендующая на личность. — Душу. А какая у нее душа? Так только:

— Футбол, борьба да бокс, — а больше-то ничего нет — Трахаться? И то надо уговаривать.

— А нам это надо? — спросил Котовский Пархоменко, забыв, что друг уже ушел в поход к рингу.

— Стоп, стоп! — сказал громко Лева Задов, — так долго нельзя ломать ей руку, — и полез под канатом на ринг. Но сделать это оказалось не так просто.