Заключённый кивнул.

– Так вот, - сержант вдруг почувствовал себя неуверенно - ему никак не удавалось разглядеть в глазах стоявшего перед ним человека привычного страха.
– Так вот, первое, что тебе надлежит запомнить, это то, что тут не курорт, тут - каторга. Ты понял меня? Ка-тор-га-а-а!!!
– протянул сержант, приближая своё лицо к лицу заключённого.
– И планета эта называется Тарс, а не Эльри или там ещё как-нибудь... Каторга, а не курорт, - снова повторил он и на миг задумался. Словно бы и сам усомнился, а правда ли тут не Эльрийский курорт?

– Я запомнил, - согласился заключённый.

Молниеносным движением сержант нанёс ему короткий удар в живот, от которого заключённый согнулся пополам, пошатнулся и хрипло закашлялся.

– Второе, что тебе надлежит запомнить, - спокойно продолжал сержант, это то, что ты не должен раскрывать свою пасть. Даже когда тебя станут бить. А бить тебя будут часто. День, когда этого не произойдёт, ты должен будешь считать праздником. А праздники на Тарсе-I большая редкость. Ты понял?

Заключённый выпрямился и кивнул. Его сильно шатало, глаза покраснели, на губе выступила капелька крови.

– А когда мы тебя забьём насмерть, - говорил сержант, - ты должен быть благодарен, если это произойдёт быстро. Относительно быстро, разумеется, - добавил он.
– Потому что неблагодарные рабы всегда получают хороший урок сразу же после оживления. Ты понял?

Заключённый кивнул.

– Хватит уже ему мораль читать!
– проворчал детина, подходя к заключённому.

Сержант хмуро посмотрел на детину и снова перевёл взгляд на заключённого. Он всё ещё испытывал чувство неуверенности. Словно держишь в руках парализатор «Уж-игла», заряженный смертельным ядом. И знаешь вроде, что противнику никуда не деться, а всё равно не по себе, всё равно свербит мысль, что вместо яда в иглах обычная, относительно безвредная жидкость, способная лишь обездвижить на время. Так же и с этим заключённым...

– Наши имена тебе знать незачем, - сказал сержант.
– Потому что ты никогда не будешь обращаться к нам по имени. Единственное, что тебе надлежит запомнить, это то, что мы - охрана. Крепко запомнить, навсегда. Ты понял?

– Я запомню, - хрипло произнёс заключённый.

Сержант взмахнул рукой, но кулак его не достиг цели. Заключённый перехватил руку сержанта, сжал её, дёрнул на себя и вывернул. Сержант испытал ослепительную вспышку боли и услышал, как хрустнул локтевой сустав.

– Я запомню, - повторил заключённый.
– И я обязательно вернусь сюда. И тогда уже умирать будешь ты. Часто и медленно...

Холёный неожиданно возник за спиной заключённого, но тот резко пнул назад ногой и холёный с визгом рухнул на колени.

– Это касается всех троих, - добавил заключённый, отталкивая от себя сержанта и нанося удар оторопевшему, и потому совершенно не сопротивляющемуся детине.

Детина, казалось, этого удара даже и не почувствовал. Он ошалело посмотрел на заключённого и растерянно произнёс:

– Ну, теперь тебе конец!..

И тут слух резанул громкий свистящий шорох выстрелившего бластера. Голова заключённого дёрнулась, на виске возникло чёрное обуглившееся пятно, человек как-то неестественно повернулся, взмахнул руками, словно собираясь пуститься в пляс, и рухнул на металлические плитки пола.

– Идиот...
– прошипел сержант, подходя к заключённому и массируя на ходу руку.
– Чуть руку мне не сломал, сволочь... Ты как?
– он посмотрел на холёного, всё ещё державшего в руке бластер.
– Потомство иметь сможешь?

Детина захохотал.

– Я его на лоскутки порежу, - проскулил холёный, с трудом поднимаясь на ноги.
– Я его... он у меня... сволочь...

– Пошли к айттеру, - прервал его сержант, глядя на начавший уже дымиться труп заключённого.
– Он должен ожить минут через пять.

Тело заключённого истаивало на глазах. И через миг на полу осталась лишь кучка серо-зелёной одежды.

– Пошли, - поторопил сержант, первым направляясь к двери.

– Ну, сейчас он воскреснет, - многообещающе простонал холёный, кое-как перебирая ногами, - уж я ему устрою... Давно я не был так зол.

– Давно ты как следует не получал!
– хихикнул детина.
– А ведь и мне от него досталось!
– с неожиданным удивлением детина посмотрел на сержанта, словно только что вспомнил удар, нанесённый ему заключённым.
– Ну, сволочь! Раз двадцать убью его, это точно!..

И детина принялся живописно излагать, что именно и как он будет делать с заключённым, когда тот воскреснет. Сержант тяжело вздохнул - воображение у детины было убогое, и дальше «я его так» и «я его этак» фантазии не заходили. Злобный же прищур холёного был страшен. Сержант невольно посочувствовал несчастному заключённому, которому предстояло провести немало часов в обществе этого холодного, жестокого и беспощадного садиста. Впрочем, жалость эта мелькнула и пропала. Потому что сержант тут же вспомнил, что приходилось испытывать ему самому - сержанту Имперской охраны, - когда случалось оказываться в подобном положении.