Таа из скромной небогатой семьи, правда, жившей при дворце правителя. Она старшая дочь, с родителями еще остались брат и сестра. Как мать и отец отнеслись к неудачной семейной жизни дочери? Наверняка ее судьба была горем для родителей. Возможно, исчезновение Таа только уменьшило переживания родственников.

А может, на Тирте Таа умерла, или она там по-прежнему жива, а я люблю копию настоящей женщины?

Таа прервала мои размышления - она запела. Сильный голос, красивая песня - я забыл обо всем и слушал, хоть и почти не понимал слов.

– Эта песня о любви, - сказала Таа, закончив.
– О любви женщины к мужчине. О моей любви к тебе.

– Почему ты раньше не пела?

– В Дилте было слишком тесно, в селении боялась.

Есть птицы, которые не поют в неволе. Наверно, Таа такая же. А ведь она говорила, что ее отец - музыкант. Почему-то я не догадался спросить, любит ли она сама музыку.

* * *

Мы выложили первый ряд ящиков. Теперь их нужно заполнить камнями. Засыпать в стены песок Таа категорически не хочет. Наше убежище будет небольшим, но стены мы хотим сделать толстыми, чтобы не бояться любого урагана.

Я уже понял, что мне понадобятся ящики другого размера: в четверть, в половину, в три четверти стандартной длины. Надеюсь, мне удастся объяснить это Дилту.

Таа сплела несколько веревочек и положила их под ящики, выпустив концы и снаружи, и изнутри.

– Потом обтянем домик материей, - объясняет она.

Действительно, белый нетканый материал не даст убежищу слишком быстро нагреваться от солнца. Надо будет и выше выпустить из стен веревочки.

Мешки напарница все-таки шьет, и мы заполняем их песком. Из них Таа выкладывает постель.

Ветер дует уже четвертый день. Сильно метет только изредка, а в остальное время можно ходить к стене и заниматься другими делами. Однако такая погода весьма неприятна: песок попадает в глаза, сечет кожу и противно хрустит на зубах. Стены убежища мы подняли только на метр, и от ветра они защищают плохо.

Зато Таа сплела веревку из ниток и полосок материи, протянула ее до самой стены, и мы смело ходим за водой и пищей.

Все равно песок надоел, и в такую погоду в голову лезут дурные мысли. Зачем мы здесь? Может, наши предшественники, жившие на близлежащих скалах, умерли, и их высохшие тела лежат где-то недалеко, засыпанные песком?

– Думаю, они просто ушли, - говорит Таа.
– Дилт не так велик - за неделю можно его обогнуть и дойти до реки.

А ведь и мы можем покинуть это неуютное место! Пустых бурдючков у нас накопилось много - если все заполнить водой, нам даже не унести такую тяжесть. А еда? Никто не заставляет нас есть все зерно. Если каждый день откладывать понемногу, то накопить несложно. Набрать по мешочку, а потом двинуться в путь.

– Так нечестно, - возражает Таа.
– Дилт о нас заботится, а мы убежим.

Вот и пойми этих женщин: из поселения можно было бежать, а отсюда - нельзя. Конечно, Дилт нас кормит, дает почти все, что у него просим. А вот хотим ли мы торчать на этой скале? Никто нас об этом не спрашивал.

* * *

С Дилтом у меня полное взаимопонимание. Конечно, никаких сложных деталей я ему не заказывал, но сделал он мне много. Поэтому и домик у нас получился основательный. Крыша из костяных деталей крепка настолько, что по ней ходить можно. Дверь - занавеска из нескольких слоев материи - усилена планками из рога. Если поднимается сильный ветер, узкую дверь и маленькое окошко мы дополнительно закладываем мешочками с песком.

В общем, мы обустроились и поняли, что заняться нам нечем. Началось испытание бездельем. Если вдуматься, такую проверку способны пройти не все семейные пары. Убери у мужа и жены детей, секс и домашние дела - что останется? Найдется ли у супругов еще что-нибудь общее?

Мы с Таа к беззаботной жизни приспособились быстро, потому что кроме рассказов о себе, нашли совместные дела. Казалось бы, какие занятия можно найти в пустыне? Даже гулять вдвоем нельзя. Однако мы не скучали.

Сначала любимая попыталась научить меня петь, но потерпела неудачу. Увы, тяжело заставить заниматься музыкой человека, которому медведь на ухо наступил. Зато ее песни я слушал с удовольствием и, благодаря им, вспомнил родной язык Таа.

Затем пришло время письменности. Писать и читать мы умели, но я - на русском, а Таа, разумеется, по-своему. Однако разговаривали мы на едином языке, и решили, что и писать нужно на нем же. Нацарапали на стене домика русский и бабурянский алфавиты и после долгих споров создали единый, взяв за основу письменность Таа.

Дальше стали писать на песке послания друг другу. Спорили, смеялись, но понимать написанное научились. Заодно знаки препинания освоили. У бабурян точек, запятых, тире и двоеточий нет совсем - вместо них ставят вертикальные черточки: одна черта - маленькая пауза, две - большая. Восклицательного знака тоже нет, вопрос они перевернутой каплей обозначают. Намного все проще, чем у нас.