Шрифт:
Остался один обер-камергер, Эммануэль-Теодоз де ла Тур, герцог д’Альбре.
Он неслышно порхал по паркету, изнывая от желания угодить.
Людовик со смачным хрустом отломил ножку утки с трюфелями, дивного творения поваров, и спросил невнятно:
— Де Лион здесь?
— Да, ваше величество! — прошелестел обер-камергер.
— Проси.
Исполнив повеление короля, Эммануэль-Теодоз посторонился, впуская министра иностранных дел Юга де Лиона.
Юг почтительно склонился и, получив милостивое разрешение занять стул, присел на краешек — осторожно, словно изделие краснодеревщиков было стеклянным.
— Что новенького, господин министр? — поинтересовался Людовик, вдумчиво жуя.
Де Лион вздохнул.
— Испанский посол снова жалуется, ваше величество… Сетует, что мир в Старом Свете, возможно, и близок, но французские корсары в Вест-Индии продолжают бесчинствовать.
— Да-а, это так, — с удовольствием подтвердил король. — И что вы ему ответили?
— Дал понять, что ваше величество не имеет никакого отношения к пиратам, что это даже оскорбительно — связывать ваше имя с людьми, ставшими на стезю морского разбоя…
Людовик покивал.
— «Испания — вот враг!» — процитировал он Ришелье. — Да, старый кардинал был прав… А что там наш губернатор? Д’Ожерон?
— Корабль с Тортуги на днях отшвартовался в порту Гавра. Груз серебра и золота…
— Испанского серебра! — перебил министра король. — Испанского золота!
— Да, ваше величество… Груз поступил в казну.
— Ну и отлично, — заключил Людовик.
Одного взгляда на герцога д’Альбре было достаточно, чтобы тот поспешил наполнить бокал короля.
— Ну, — промычал монарх, посматривая, как солнце играет в рубиновом вине, — за плавающих и путешествующих! И грабящих во славу Франции!
Карибское море, вблизи острова Эспаньола.
Когда Сухов проснулся в первый раз, всё уже пропиталось ночною чернотой — и каюта, и море за кормой, и небо.
Только на берегу завивался огонь костра, выделяя несколько фигур. Олег даже насторожиться не успел, расслышав голос Бастиана, оживлённо балаболившего о чём-то.
Наверное, местные присоседились к огоньку, пастухи или охотники. Или беглые рабы с плантаций.
Сухову было всё равно — зевнув как следует, он снова залёг и дрых до самого утра.
Второе его пробуждение совпало с рассветом — из-за далёких гор на Эспаньоле, видимых как зубчатая линия, расходилось розовое сияние, набиравшее силу, — мрак отступал, густая темнота делалась прозрачной акварелью.
Зачинался новый день.
Олег приблизился к оконцу в частом переплёте, выходившему на корму, и набрал полную грудь свежего воздуха.
Скоро начнётся жарень и духотень…
Сухов вздохнул. Не то чтобы его особенно печалили климатические особенности Карибского бассейна, просто исполнилось давнее и тайное желание — остаться одному.
Нет, он сильно любит Алёнку, и к Наташке привязан не слабее. Просто человеку хоть иногда необходимо побыть один на один с миром, не отягощать себя заботами о друзьях, связывавших, мешавших, хотя иногда и спасавших Олегову шкуру.
Сколько раз он ни попадал в прошлые века, всегда был с кем-то, вдвоём, втроём, а то и вовсе вчетвером.
Что и говорить, великое благо для попаданца — иметь рядом с собою современника, единственного, кто способен понять тебя, разделить с тобой удивление, ужас или восторг от дел давно минувших дней. Однако если ты — воин, а спутники твои лишь мнят себя бойцами, то даже самый лёгкий и прямой путь становится тернист.
И вот он остался один. Совсем один.
Как тот татарин причитал в несмешной кинокомедии: «Адын! Сапсем адын!»
Что ж, тем проще — не надо будет всякий раз оглядываться, поспевает ли за ним Понч, не грозит ли неприятель Яру?
А одиночество…
Ну что тут скажешь? Когда-то давно Олег вывел для себя одно простенькое уравнение: полная свобода возможна лишь при условии полного одиночества.
— «Свободен! — пробормотал он, повторяя за Лютером Кингом. — Наконец-то я свободен!»
Приблизившись к небольшому зеркалу, висевшему на переборке, новый капитан галиота внимательно разглядел своё лицо. Однако…
Снова «молодильный эффект»! Шрамы, попортившие его драгоценную шкуру, никуда не делись, зато сама кожа сделалась глаже и плотней. Годков с десяток сброшено.