Олег полапал себя по карманам. Ножа не было. Реквизировали.

Сухов вздохнул. Какой-то он неправильный попаданец — ни ноутбука, ни «калаша»…

Босяк. Зато весь в белом…

Состояние было очень странным, будто он попал то ли в свой собственный, то ли в чужой сон.

Нет, Олег верил, что на дворе — одна тыща шестьсот шестьдесят восьмой, и всё вокруг «по правде», но и некая инерция жила в нём, не выветривались понятия двадцать первого столетия.

Будущее плохо таяло в минувшем, как кусковой сахар в остывшем чае.

Благо руки-ноги жили будто бы отдельно от рассудка, подчиняясь голым рефлексам. Оттого и жив до сих пор…

Хм… Качает, однако, не слабо. И солнце уже не засвечивает контур двери. Потемнело, словно ночною порой.

Зато как ветер гудит в снастях… Не иначе буря надвигается.

Олег пошатал дверь, пробуя её на прочность, и в этот самый момент она распахнулась настежь.

Нагнувшийся под притолокой Чак резко отшатнулся. Загудело дерево.

— А, дьявол! — прошипел Нормандец. — Что, на волю решил податься?

Страха в нём заметно не было.

— Полезно бывать на свежем воздухе, — сдержанно ответил Сухов.

Посопев, Чак спросил деловито:

— К кораблю привычен ли?

— Есть немного.

— Поработаешь с парусами. Шторм идёт!

— Вижу, — сказал Олег, оглядывая посмурневшее море и бешено несущиеся тучи.

— Тогда чего стоишь? Марш!

Сухов не стал спорить — волны уже захлёстывали, с грохотом колотя в борта, словно в там-там.

Когда море спокойно, то яхта или галиот кажутся прочными и основательными, почти как твердь земная.

Но стоит только подняться буре, и бешеные порывы ветра живо выдувают обманчивые впечатления — даже большой корабль представляется жалкой скорлупкой среди кипени волн, чудом удерживающейся на плаву.

Олег не стал признаваться «морскому псу», что когда-то ходил в капитанах. Во-первых, было это сорок лет тому назад, а, во-вторых, он так и остался недоучкой. Его знали, как Капитана Эша, ценили за удачливость, оказывали респект, но кто управлялся с квадрантом, прокладывая курс? Кто ставил паруса, гоняя матросов?

Мулат Диего или Жирон Моллар…

Сощурившись, Олег осмотрелся и хмыкнул: всё как тогда.

Матросы носились по палубе, шатаясь и оскальзываясь.

Все паруса были убраны, кроме грот-марселя, надутого так, что канаты, удерживавшие парус за углы, звенели внатяг.

— Чего не убираете? — проорал Олег, завидя знакомого — рыжего и конопатого. — Мачту же сломит!

Тот осклабился.

— А, московит! — закричал он. — Как отдыхалось?

— Я спрашиваю, что с парусом?

— Заело! — тонким голосом провопил ещё один знакомец — кривоносый. — Резать надо!

— И чего ждать тогда?

— Тебя ждали, московит!

Рыжий торжественно вручил ему нож.

— Чтоб вы сдохли! — искренне пожелал Сухов и полез на мачту.

Удержаться на вантах было нелегко, мачта качалась с пугающим размахом — то тебя всего прижимает к выбленкам-перекладинам, то ты повисаешь на одних руках, а внизу шипит и ярится море.

Ухватившись за ванты одной левой, Олег полоснул ножом по натянутому парусу. Грот-марсель хлопнул с пушечным громом, разрываясь надвое.

Разделавшись со снастями, Сухов проводил в полёт рваный парус, уносимый ветром и похожий на растрёпанную птицу.

А буря всё набавляла и набавляла обороты, раскручивала и раскручивала непогоду.

Ветер уже не свистел — он ревел, устраивая толчею из волн, срывая с них пенные гребни и разнося над морем водяную пыль.

Бедный галиот взбирался с вала на вал, содрогаясь всем своим корабельным существом.

Влажная, грохочущая мгла затянула простор.

Метилось — ещё одно мгновение, и «Ундина» рассыплется, оборачиваясь ворохом щепок, ибо не по силам паруснику этакое буйство.

Но нет, галиот держался. Первыми сдались люди.

Олег, цепляясь за всё, что можно, добрался до своего закутка. Дверь запирать не пришлось, её давно сорвало и унесло.

Ну хоть расщепериться, закогтиться, чтоб не смыло…

Обнимая грот-мачту, что-то кричал Нормандец.

И тут же бешеный поток воды прокатился по палубе, покрывая капитана с головой, отрывая, кружа, увлекая в пучину…

Был — и нету.

Порыв ветра донёс до Сухова панический вопль:

— Тонем! Мы тонем!