– Отпускаю, – и, опрокинув свечу, бросился прочь. Огонь быстро нашёл себе пищу среди сваленных в кучи вещей.

Отец уже заждался меня и нетерпеливо мерил шагами землю.

– Я уж думал, что ты свалился на лестнице и свернул себе шею, – пробурчал он, увидев меня. Раньше он никогда не говорил со мной так грубо, но я не обратил на это внимания. Сейчас мои мысли были заняты другим. Я смотрел на снежных воронов, которые всё выше поднимались в небо, нарезая круги. Четыре огромные сильные птицы.

Огонь всё быстрее распространялся по Замку, вылизывая и уничтожая его секреты. Пламя очищало это место, вместе с тем скрывая навсегда его самые мрачные тайны. И искры, взметнувшиеся к сводам Замка, походили на огненных бабочек.

С ТОГО САМОГО МОМЕНТА, как мы принесли в наш дом ствол проклятой вишни, отец изменился. Днём и ночью он пропадал в мастерской. Выходил всегда со странно пылающим взглядом и рассказывал мне только о лютне. Казалось, что, если бы меня не было в комнате, он всё равно говорил бы то же самое и так же воодушевлённо. Время от времени я пытался перевести разговор на что-то другое, но он не хотел меня слушать. Соседи перешёптывались, что Эйд вконец свихнулся на своих инструментах. Хорошо, что они не знали, что мы с отцом принесли в дом, иначе бы сожгли нас вместе с вишней. Хотя сжечь проклятое дерево им как раз бы и не удалось. Я же видел, что поведение отца всё больше походит на одержимость, только вот вовсе не на одержимость работой. В один из вечеров я прямо заявил ему об этом.

Он внимательно посмотрел на меня и искренне улыбнулся:

– Мир, я горд за тебя, ты набрался смелости сказать мне о том, что думаешь, раньше ты не был на это способен.

– Отец, сейчас речь не обо мне. – Похвала придала мне храбрости. – Ты теряешь себя, ты одержим демоном!

– Ты ошибаешься. Всё под контролем. Я не пускал демона в своё сердце и даже не думал об этом. Да она и не просила, – добавил он, помолчав.

Не знаю, возможно, мне только показалось, но я услышал в его голосе грусть.

– Но, отец, Дэмон и без этого отравляет всё, к чему прикасается или что прикасается к ней.

– Только не в этот раз. Она хочет получить голос. И я должен его ей дать – это твоё будущее, сын.

– Голос. – Я вздохнул, понимая, что отца не переубедить, он всегда был упрямцем. А у меня не было аргументов, хотя я точно знал, что одно только присутствие Дэмон, как яд, потихоньку отравляло нас с отцом.

Я чувствовал, что сам воздух дома ядовит, и старался как можно меньше времени находиться там, часто удирая в лес и проводя целые дни в одиночестве. Лес отгораживал меня от Дэмон, от одержимости отца, от насмешек людей, от всего мира. Я был одиноким, но счастливым. В те дни я понимал одиночество по-другому. Оно представлялось мне покоем и свободой. Я не мучился им и не тяготился, его одного мне было достаточно, чтобы быть счастливым. Можно ли было предугадать, что одиночество станет для меня жестоким наказанием?

В лесу не было ничего и никого, кто мог бы мне напомнить о моём уродстве или моих проблемах. Если в лесу появлялись люди, я прятался, пережидая, пока чужаки покинут это место. Иногда я задумывался о том, чтобы навсегда поселиться в лесу. Меня не пугали трудности, но отцу вряд ли бы понравилась эта идея, а я был ему всем обязан. Хотя бы тем, что он не выбросил моё искорёженное тело в городской ров, куда частенько бросали маленьких калек и уродов. Ведь, отрекись он от меня ещё при рождении, никто бы не сказал ему ни одного дурного слова – избавился от подкидыша гномов, уморившего его жену, – вот что бы они все подумали. Вот кем был я для всех, но только не для своего отца. Я знал, что он по-настоящему любит меня, и поэтому был готов для него на всё. Бывало, отец посылал меня в город с какими-либо поручениями. Он говорил, что я должен появляться среди людей, чтобы привыкнуть к ним и чтобы они привыкли ко мне. Конечно же, отец хотел мне только добра, но это не ослабляло боль обиды на мучителей. Иногда вместе с насмешками в меня летели и камни. И тогда я сбегал в лес и залечивал свои раны, как мог.

В этот раз было так же. Отец послал меня в город за продуктами. Я купил их в лавке Сигна, седовласого, хромого мужчины, одного из немногих, кто не обращал внимания на моё уродство. А ещё Сигн любил рассказывать о моей матери. Я всегда слушал его очень внимательно, стараясь запомнить каждое слово. Ведь отец вспоминал мать лишь изредка, а рассказывал о ней ещё реже. Когда я был совсем маленьким, то думал, что отец сердится на неё за то, что родила урода, и только потом осознал, что ему просто больно вспоминать. Моя мать оставила в его сердце незаживающую рану, и ни одна женщина не смогла не только залечить её, но даже перешагнуть ледяной барьер отцовского одиночества. Сигн же вспоминал о моей матери так, словно она была жива, он рассказывал мне, каким был её голос, цвет волос, походка и даже запах. За это я искренне любил этого странного неуклюжего человека.

– Когда она появилась в нашем городке, могу поклясться, в нём запахло розами, – говорил он, протягивая мне упакованные продукты. – Никто не знал, откуда она пришла, и никто не спросил. Хотя любопытных у нас пруд пруди, а сплетников ещё больше. Все были счастливы только тем, что Мари поселилась в этом городе. Все до последней собаки и выжившей из ума Эльмы. Все парни влюбились в неё. Я тебе в этом клянусь, потому что был одним из них. А когда твоей матери не стало, весь город был в трауре. Ты не обижайся на нас за то, что мы к тебе несправедливы, просто ты как бы отнял у нас чудо и показал, что на место любой сказки приходит грубая реальность.

Но разве я был в этом виноват? Разве я и сам не хотел, чтобы она была рядом?

Потому мне и были болезненны насмешки толпы: они напоминали мне о моём хоть и невольном, но преступлении. Да я и сам считал, что своим появлением на свет погубил маму.

Когда я возвращался домой из лавки Сигна, пара жестоких слов вместе с камнем ударили меня в спину. Я едва смог сдержать слёзы, но они всё же пролились, когда меня укрыл от чужих взглядов лес. Спрятавшись в зарослях, я упал на мох и дал волю рвущимся из груди рыданиям.