Я пытался найти повод, чтобы меня это взволновало, но не мог. С безразличием я ожидал его кулаков, но он лишь продолжал орать на меня, а я просто притворялся, что слушаю. Он дважды встряхнул меня, но я не мог заставить себя скинуть апатию. Я заслужил все это, но даже если бы мог, ничего бы не изменил. В конце концов он закончил и ушел, сказав, что отправляется поесть, а я могу на хрен гнить здесь и дальше.

Я зашел в спальню и упал на кровать лицом вниз. Обнял одну из подушек, подтянув ее под голову и обхватив руками. После чего закрыл глаза и в моей голове поплыли воспоминания о ее запахе.

Пальцы ныли, и в них по-прежнему чувствовалось напряжение, даже когда я их разжимал. Открыв глаза, я заметил на прикроватном столике маленький блокнот с ручкой. Перекатившись, схватил их и начал делать набросок.

Это было ее лицо. Она смотрела на меня своими яркими и взволнованными глазами. Он был грубым, но ведь у меня под рукой была всего лишь ручка, поэтому я полагал, что получится так хорошо, как только возможно. Я вырвал листок из блокнота и поднес его поближе, вновь перекатившись на подушку.

– Я скучаю по тебе, – прошептал я и покачал головой, подумав насколько глупо это было – разговаривать с гребанным куском бумаги. Я сложил его в маленький квадратик и снова схватил подушку, сунув ее себе под голову. Листок оставался плотно стиснутым у меня в ладони.

Я прикрыл глаза и постарался не обращать внимания на пульсацию у меня в груди и жжение в глазах.

Может у отца и не было такого влияния в Калифорнии, но было достаточно влиятельных друзей, чтобы довольно легко меня отмазать – отстранение до конца чемпионата, что означало лишь одну игру – плевать – и папе пришлось заплатить Лиге штраф в пять тысяч долларов.

С Деннисом Джонсом все будет хорошо, к сожалению.

Я принес извинения… за срыв игры.

Плевать.

– Так зачем ты это сделал?

Фриказойд Эми Каттер плюхнулась рядом со мной в читальном зале библиотеки. Я начал период на поле, но обычный дождь перешел в грозу, вынудив меня вернуться в помещение. Эми взяла на себя обязанность раз в пару недель останавливаться и выдавать мне мудрые советы, которые меня просто бесили.

– Что сделал?

– Выбил дерьмо из какого-то несчастного футбольного дурачка?

– Некоторым просто нужно, чтобы кто-то выбил из них дерьмо, – ответил я.

Учительница шикнула на нас, и я показал ей средний палец. Она лишь зыркнула на меня и покачала головой. Хорошо было заправлять школой.

Эми склонилась над столом и посмотрела темно подведенными глазами.

– Это было как-то связано с Николь Скай, не так ли?

– Отвали, – ответил я. – Иди полижи кому-нибудь.

– Почему ты не хочешь признать, что тоскуешь без нее?

– Пошла ты.

– Я же вижу, как ты на нее смотришь, – продолжала гнуть свое Эми. – Ну, знаешь, когда думаешь, что никто не замечает? А тот парень был из Миннесоты, и она…

– Заткнись на хрен! – заорал я на нее, вскакивая с места и сжимая кулаки.

Она лишь посмотрела на меня безразлично, в то время как я старался контролировать дыхание, а учительница вновь стала меня отчитывать. Я ее проигнорировал.

– Полегчало? – наконец спросила Эми.

– Нет! – огрызнулся в ответ.

– Может, это послужит тебе знаком, – сказала она, вставая. Отступила на пару шагов, после чего развернулась и ушла. Я снова наорал на учительницу, собрал свое барахло и ушел.

Технически время ланча еще не настало, но я зашел в кафетерий и все же взял «Gatorade», после чего приземлил свою задницу на стул у задней двери. Открыл бутылку, но не стал отпивать, а вместо этого уставился в окно.

Желудок болел.

– Томас?

Ох блядь, нет.

Я встал, оставив на столе «Gatorade» и стараясь обойти ее, не встретившись глазами.

– Томас, пожалуйста… – окликнула она, но я продолжил двигаться, пытаясь не согнуться вдвое от боли в животе.

Для нее было бы намного лучше никогда меня не встречать. Я испортил ей жизнь одним своим подлым существованием. Мне не следовало быть здесь, чтобы не причинять боль ей или кому-либо еще.

Это я должен был умереть в той аварии много лет назад.

Миру от этого было бы только лучше.

Должен согласиться с Шекспиром и сравнить мою жизнь с той, что была у одного из ведущих персонажей «Макбета» – «история, что рассказал дурак, наполненная яростью и шумом, которая не значит ничего»101. Так уж вышло, что я просто не видел в ней больше смысла.