Как только пол был вытерт, начал наворачить круги по дому. Прокручивая в голове последние шесть минут и двенадцать секунд пребывания Николь в моем доме, я был наверно уже до предела взвинчен.

Я знал, что мне не следовало приводить ее сюда.

Не знаю почему именно пребывание тут все изменило, но я был уверен, что причина была в этом. Я вообще не хотел, чтобы она бывала тут. Не хотел, чтобы моя Румпель была… запятнана этим местом. Ее дом был теплым и дружелюбным, и наполненным смехом, и ароматами хороших продуктов. Мой же дом был холодным и заполненным болью.

Я запрокинул голову, когда мечущийся в поиске выхода разум нашел точку концентрации – единственное, что было ему нужно.

Я направился в свою комнату, чтобы немного ослабить окутавшее меня волнение.

Я рисовал.

Без этюдника пришлось довольствоваться разлинованным листом из тетради, но меня заботило это меньше, чем возникшая вдруг потребность поднести карандаш к листу. Даже несмотря на то, что это был тетрадный лист и простой карандаш вместо полотняной бумаги и грифеля, мне нужно было рисовать. Я просто должен был.

Мысль о Николь была самой яркой в моей голове. Даже больше, чем любимая игра в футбол, высококлассные блюда в Портленде или минет на день рождения. Мой разум ухватился за все, что связано с ней: то, как скользили ее волосы, когда она поворачивала голову; как чуть стискивала челюсти, когда я бывал засранцем; выражение ее глаз, когда она лежала рядом со мной и пробегала пальцами по моим волосам…

…и именно это я и рисовал.

Первыми на ум пришли очертание ее щеки, прижатой к подушке, и пряди волос, спадавшие каскадом и разметавшиеся вокруг нее. Карандаш запархал по грубой бумаге, вырисовывая угол ее футболки у плеча и линию шеи.

Рука летела почти также быстро, как и разум. А когда я поймал красоту того момента, в итоге притормозил, чтобы убедиться, что все детали совпадали – особенно выражение ее глаз. Я не знал, что означал этот взгляд. Я даже не был уверен, видел ли вообще когда-нибудь его раньше – уж точно он не предназначался мне. Я просто знал, что мне он нравился.

За окном начало уже заходить солнце, и мой желудок слегка заурчал. Я проигнорировал его и продолжил рисовать. В конце концов в глазах стало все расплываться, так что я заставил себя сделать перерыв. Лег поперек кровати и посмотрел на рисунок у меня в руке. Постарался лечь в то же положение, как лежал прошлой ночью, и положил рисунок туда, где должна была находиться она.

Я задремал.

Через облака сна я почувствовал на своей щеке мягкое прикосновение кончиков ее пальцев, затем они прошлись по челюсти и зарылись в волосы. Я был уверен, что простонал, перекатившись на бок, и открыл глаза.

Это был не сон.

– Привет, – сказала Николь. Она втянула губу и нервно посмотрела по сторонам. – Я стучала, но ты не ответил. Я, э-э… У меня по-прежнему были твои ключи, поэтому я пришла, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке.

– Со мной все хорошо, – солгал я.

Она приподняла брови.

– А со мной нет, – ответила она.

Блядь.

Теперь, когда она снова была тут, и воспоминания о том, как она лежала рядом со мной, были самыми важными в моей голове, а то, что произошло пару часов назад, уже не имело такого большого значения. Она была здесь. Она вернулась. Даже несмотря на то, что я был задницей и сказал ей не делать этого, она все же вернулась.

– Прости меня, – сказал я. – Я не хотел… срываться на тебя.

Губы Николь изогнулись в легкой улыбке, но в глазах все равно была грусть.

– И ты меня прости, – сказала она, поглаживая пальцами меня по щеке. – Знаю, что вот так сбегать… ну, это было грубо. Я не знала…

Она вздохнула и встряхнула головой.

– Почему тебе нужно было так срочно уйти? – спросил я.

Николь положила руку мне на плечо и потерла там кожу. Я почувствовал себя лучше.

– Некоторые истории не принадлежат мне, чтобы я могла их рассказать, – мягко сказала она. – Я спросила… ну, разрешения рассказать только тебе, но… – Она тяжко вздохнула. – Что ж, Томас, у тебя есть довольно определенная репутация.

– Полагаю, я не могу с этим поспорить. – Я попытался слегка улыбнуться, но мне по-прежнему не нравилось, что она говорила. Похоже, быть царем горы не всегда хорошо. Я посмотрел на нее с надеждой. – И ты даже не можешь сказать мне, кто такой этот Тимми?

Николь отрицательно покачала головой.

Так как я в основном был сконцентрирован на футболе, первой мыслью было, что это вратарь Тим Ховард. Его образы на страницах журнала ESPN «The Body» промелькнули у меня в голове. Он был высоким, мускулистым и одним из лучших вратарей в мире. Я подумал о том, как моя Румпель сбегает от меня, чтобы быть с ним, и сердце будто сжали в кулак. Вопрос, ответ на который я не хотел знать, сорвался с моих губ без предупреждения.