— А сколько сыну лет?

— Сашку? Девять. Поздний он у меня, — улыбнулась учительница. — А дочь другая. Трудно ей без юмора в нашей непростой жизни...

У меня с раннего детства тормоза слабоваты. Случается зарываться. Знаю за собой такое. Вот раз сижу на уроке, а Юлия Николаевна чертит на доске от руки равнобедренный треугольник. Я ей с места:

— Какой же он равнобедренный? Одна сторона на десять сантиметров больше другой.

Юлия Николаевна так и застыла со вскинутой рукой, потом волчком закрутилась на месте, повернулась ко мне и говорит:

— Ну, смотри, если хоть на два сантиметра ошиблась, задам перцу! Иди, измеряй!

Смущенная своей выходкой, выхожу к доске и с деланной веселостью прикладываю линейку к чертежу. Девять сантиметров. Ура! Обошлось! Юлия Николаевна смеется:

— На этот раз повезло. Садись. Не удалось мне тебе шею намылить! Ох, вздую как-нибудь!

— Думаю: у вас еще будет такая возможность, — улыбаюсь я в ответ. — Может, все-таки остаться у доски?

— Нет, сегодня я тебе не приготовила задачку. Иди поерзай на парте, только другим не очень мешай.

— Ладно, — успокоившись, миролюбиво соглашаюсь я.

А она добавляет с сожалением и улыбкой:

— Надо же, а ведь был глаз-ватерпас!

Один раз я разбаловалась так, что переступила границу дозволенного, забыла, что «умный человек осторожен и в словах, и в делах». Случилось такое потому, что в школу пришел мой знакомый со станции. Я отвлеклась от урока, а на перемене получила от Юлии Николаевны «между глаз» — взрослую шуточку в свой адрес. Впервые взорвалась и нагрубила.

— Неужели простишь математичке «укол»? — спросила Валька Панчукова с ехидной улыбкой, которую ей не удалось спрятать за мнимой заботой.

— Ей прощу! — отрезала я грубо, не желая впускать в мир своих чувств одноклассницу, которой хотелось поймать меня на моей излишней бесхитростности и вспыльчивости.

Я не считала себя достойной реплики учительницы, но понимала, что не имела права так реагировать. Следующий урок прошел бездарно, бестолково, а на перемене я пошла извиняться. Разревелась, потому что очень любила учительницу. Чувствовать себя виноватой перед ней было выше моих сил.

— В любом обществе существует система ценностей. Каждый черпает из нее только то, что ему созвучно. Страшно подумать, что было бы с людьми, если эту систему перевернуть вверх ногами! Я рада, что ты смогла подойти. Поведение, наверное, самый сложный для тебя предмет потому, что нет другого учебника, кроме жизни. А она таинственна, неясно очерчена, весьма не предсказуема и каверзна. Знаешь, молчание, достойно выдержанная пауза могут сильнее обидеть, задеть, научить (умного, конечно), чем длинная грозная бестолковая речь, — мягко произнесла Юлия Николаевна, дружелюбно положив мне на плечо свою маленькую сильную жилистую руку. — Воспитанность — внешний атрибут. Главное, чтобы к ней прилагались ум и совесть.

Я ценила ее наставления, потому что она знала истинную цену людям, безошибочно определяла их характеры, опытным зорким глазом выбирая в них главное.

Когда мы обе успокоились, я спросила учительницу:

— Вы в детстве шустрой были?

Мелкие морщинки у глаз ее всколыхнулись, потом она сделалась задумчивой и далекой.

— Всегда огнем горела. Жаль, что поубавилось силенок, потеряла былой заряд, хватка уже не та. Возраст. Понимаешь? ...Помню, еще до школы, нашкодим с дружками, я домой прибегу, гляну на икону Николы Чудотворца и замру. Он на меня осуждающе так глядит! Я сотворю крестное знамение и за печку, и под кровать прячусь, а он все равно видит и сердится. Ох, и боялась я его, пуще маменьки!..

А со школой у меня поначалу неувязка вышла. Сестренка училась читать, а я у бабушки на коленях сидела и буквы запоминала зеркально перевернутыми. Пришлось переучиваться. А еще щупленькой была и ростом маленькой к тому же, в ряду последняя стояла. Досаждал мне одноклассник Леша Кащеев, крупный красивый мальчик. Обижал, проходу не давал. Перестала я в школу ходить. Гуляла, на санках с горки каталась, пока другие учились. А маму попросила, чтобы она у врача взяла справку, будто нельзя мне пока в школу ходить. Додумалась же до такого! Никакие уговоры не помогали отправить меня в класс. Пошли в поликлинику. Доктор написала в справке, что надо идти в школу, но я все равно всю зиму дома просидела. Мать не лупцевала, не жучила меня, только осторожно, издалека «подъезжала» с разговорами о школе. А весной учительница весь класс привела ко мне домой и очень ласково упрашивала вернуться. И все ученики обещали дружить со мной. Я поверила и продолжила учебу...

Потом тетя меня воспитывала. Она в горисполкоме уборщицей работала. Великой души человек! Интеллигент до мозга костей, хоть и неграмотная. Отец ее замерз в поле, в стогу сена. Мать угорела. С семи недель отроду тетя одна-одинешенька осталась. Чужие люди ее растили. Она была золотушным ребенком, слабым. В тринадцать лет приписала себе годик и на торфоразработки пошла работать. Надорвалась. Детей своих не имела. Мне и моей двоюродной сестре Любе жизнь посвятила. У меня светлые годы были с тетей. В техникуме я тогда училась...